— Я не буду мародерствовать! — заявляет Элоди, сжав кулаки.

Она взяла с собой свою расшитую бисером сумочку — конечно, куда ж без сумочки!

— Мы не мародерствуем. Мы одалживаем. И вообще, мясник собрался раздавать свой товар бесплатно.

— Подачек мне тоже не надо!

— Ну тогда не видать тебе больше молока от нашей коровы!

Она шумно сглатывает. Я иду довольно быстро. Под кипарисами много людей. На их лицах — тревога и голод. Дети так и норовят забраться на сломанные аттракционы, но родители не разрешают. Белый тигр, фламинго и медведь опрокинулись друг на друга, точно кости домино. А бетонная стена, на которой был скалодром, покосилась так, что готова рассыпаться от одного громкого чиха. Осталось только несколько маленьких качалок. Все остальные аттракционы превратились в груду металла и деревянных обломков.

Джек с удовольствием качался бы на этих качелях. И карусель ему тоже понравилась бы. Но я никогда не водила его сюда. Прошло уже десять лет с того дня, как меня не пустили на лодочную станцию озера Стоу, через которое можно было попасть в парк аттракционов на Стробэрри-Хилл, но боль от того случая до сих пор не притупилась. Лодку, на которой я хотела покататься, отдали девочке с мягкими шелковистыми кудряшками, заправленными в аккуратный чепец с приколотой к нему маргариткой. Мы тогда с девочкой обменивались взглядами: она смотрела смущенно, а я — обиженно. А потом мама увела ее. И этой девочкой вполне могла быть Элоди.

— Ты каталась когда-нибудь на лодке по озеру Стоу? — спрашиваю я ее.

— Каждый катался, разве нет?

На дороге я вижу разбитую бутылку вина, а рядом какой-то мешок. В нем, похоже, шелуха от лука и другие очистки. Да уж, чистоплотность сейчас, когда в парке полно отчаявшихся людей, кажется настоящей роскошью. Останавливаюсь, беру мешок с отходами и кладу в него осколки от бутылки.

— Это, должно быть, весьма утомительно, когда из твоего рта должны постоянно вылетать колкости, — роняю я.

Элоди брезгливо следит за моими действиями:

— Что ты собираешься с этим делать?

— Донести до ближайшего мусорного бака — что же еще?

— Да весь город сейчас — одна большая куча мусора! Ты просто переносишь его с одного места на другое.

— Я убираю мусор, чтобы осколки не вонзились кому-нибудь в ногу. Так что делаю гораздо больше, чем ты считаешь…

— И вечно тебе надо всех спасать, да, Мерси? Мир, директрису Крауч и даже пиявок! Я знаю, что вы сделали с директрисой! Ты и эти три овцы, которые смотрят тебе в рот и выполняют все, что ты скажешь. Я видела, как ты выбрасывала обратно в реку этих… — она запинается, — этих тварей.

У меня опять пылают щеки от гнева:

— Слушай, следи за собой, ладно?

— Я обязательно скажу мисс Крауч, что вы с ней сделали. И это будет правильно!

Нет, ну вы посмотрите на нее, а?!

— Ты убьешь ее этим. Она умрет от шока!

— Не думаю. Директриса толстокожая как слон.

Нет, Элоди не скажет ей, она блефует.

— Ну и пожалуйста! Хоть сейчас беги и рассказывай! Мне-то что? Она теперь не сможет исключить меня из колледжа. Я хотела просто помочь. Может, я спасла ее от смерти. Хотя тебе этого не понять… — Придаю своему лицу безразличное выражение и спокойно иду дальше.

Дорожка, петляя, ведет нас к Линкольн-стрит — южной границе парка. Мы поворачиваем в квартал Сансет. Здесь в основном песчаные дюны с редкими строениями. Эта часть города обычно самая холодная и безлюдная, но сейчас даже тут очень жарко. Мама говорила, что частая смена погоды ухудшает энергетическое поле человека, заставляя тело постоянно приспосабливаться к меняющимся внешним условиям.

У подножия холма я вижу переполненный мусорный бак. Ставлю мешок с очистками и осколками рядом.

Элоди цокает языком, как будто чиркает спичкой.

— Представляешь, если бы каждый из оставшихся в живых взял по несколько кирпичей и положил их туда, откуда они выпали… Мы бы заново отстроили город в считанные дни, — говорю я.

— Этого не будет никогда. Все сейчас не в себе от горя, даже те, на кого ты действительно рассчитываешь. Ты думаешь, что я бессердечная? На самом деле я просто говорю правду.

— Я никогда не считала, что у тебя нет сердца. Просто было бы неплохо, если бы ты почаще о нем вспоминала.

Наконец мы доходим до небольшого здания из красного кирпича. На нем написано: «Мясная лавка Буркхарда». За ней видны холмы, поросшие клевером и прочим разнотравьем. Посередине здания образовалась огромная трещина. Окна, разумеется, выбиты, но, кроме этого, других видимых повреждений не заметно. А вот близлежащие магазинчики — где продавали электрические лампы и матрасы за пять долларов — разрушены полностью.

На улице довольно много людей. За ними наблюдает несколько солдат, которым дана команда следить за порядком. Понятно, мясная лавка может соблазнить голодных. Но кому сейчас нужны матрасы? И куда вкручивать лампочки, если во всем городе нет электричества?

Если бы я могла руководить в этой ситуации, то прежде всего организовала бы передвижные медицинские центры и палатки бесплатного ночлега. Люди сейчас одержимы одной мыслью — выжить!

Перед магазином мужчина сметает осколки в кучу, ритмично работая метлой.

Мы переходим на другую сторону улицы, огибая погибшего мула. Элоди старательно обходит все препятствия.

К мужчине с метлой подходит супружеская пара.

— Может, у вас осталось вяленое мясо? У нас большая семья

— Все вяленое мясо раздали еще вчера.

— А что же вы будете делать с остальным товаром? Все же протухнет!

— Сделаем еще вяленого мяса и раздадим его.

— Разговаривать буду я, — обращаюсь я к Элоди, делающей вид, что ей очень скучно.

Мужчина заметил нас и отставил метлу.

Я заглядываю в магазин и вижу, как мясник разделывает на большом белом столе довольно крупный кусок мяса. Над ним на крюках висят цельные туши: говядина, свинина, баранина. А вот птицы домашней нет. Наверное, всю птицу они уже раздали. Птица тухнет так же быстро, как рыба.

— Добрый день! Можно поговорить с вашим хозяином? — обращаюсь я к мужчине с метлой.

Тот приподнимает кепку, но не в знак приветствия, а чтобы получше рассмотреть нас.

— Дайте-ка я угадаю: вы пришли попросить мяса, да?

Я смотрю на Элоди, которая очень занята изучением кончиков своих волос.

— Понимаете, люди тут умирают с голоду. И разве не благородно помочь им?

Мужчина вскидывает руку — ладонь у него вся в мозолях:

— Вот только не надо меня стыдить! Я уже слышал это много раз. Мой ответ — нет.

— Может, мы все-таки можем поговорить с владельцем?

— Я и есть владелец!

— Но… — Я снова бросаю взгляд на мисс Бесполезность. Теперь она закладывает грязный локон за ухо. — Той супружеской паре вы же сказали…

— Я сказал им ровно то, что освободило меня от их присутствия. Я очень занят. И благотворительностью не занимаюсь. Я не собираюсь ничего выбрасывать. Завялю все мясо и уеду из этого проклятого города Так что уходите! Я не позволю каким-то соплячкам мешать мне работать! — С этими словами он снова берет метлу и начинает энергично мести.

Нам приходится посторониться, чтобы в нас не летели осколки. Да, надо в буквальном смысле выметаться отсюда. А то хозяин, чего доброго, солдат позовет.

Но мои щеки опять пылают. Наверное, они и убьют меня однажды. Может, даже сегодня.

Он заканчивает мести и, видя, что мы не уходим, злится и громко откашливается.

Я быстро говорю ему:

— Это не будет благотворительностью. Дайте нам взаймы. Можно даже с процентами. Мы заплатим. И вообще, посудите сами: это же будет отличная реклама для вас. Мы расскажем всем, где взяли мясо и какой Буркхард щедрый хозяин.

Надо же! Мне удалось произнести это, не дрогнув. Да уж, щедрый! У него и снега зимой не выпросишь.

— Когда город отстроят заново, все будут помнить доброго мясника.

Он вскидывает брови:

— Я не буду раздавать мясо бесплатно. Я все сказал!

— Как же это утомительно… — раздается скучающий голосок Элоди. — Мы заплатим вам! Сколько? — Она открывает свою расшитую жемчугом сумочку.

Так у нее с собой деньги?!

— Ну… — расплывается в улыбке мясник. — Ну… — Он пытается заглянуть в сумочку Элоди, но та торопливо закрывает ее. — Зависит от того, сколько мяса вам нужно.

— Чтобы накормить пятьдесят человек, — вмешиваюсь я.

— Пятьдесят? Тогда возьмите целую боковину — точно на всех хватит.

— Сколько? — деловито спрашиваю я.

— Пятьдесят долларов! — широко улыбается он.

— Пятьдесят долларов?! Да мы за эти деньги корову купим со свиньей в придачу!

— Как хотите. У меня хорошее, свежее мясо. Другого такого точно нигде не найдете.

— Свежее? Хорошее? Мне вот так не кажется… Вот здесь полно жил и костей. А вон та туша как давно тут висит? Она уже вся зеленая!

Элоди делает мне знак рукой:

— Мы возьмем ваше мясо. — Она вертит в руках что-то, но не деньги. Да ведь это же кольцо с настоящим жемчугом! — Вот, возьмите! — протягивает она его мяснику.

— Кольцо? И что мне с ним делать?

— Нельзя отдавать кольцо! — строго одергиваю я Элоди. — Оно, похоже, тебе от матери досталось. Мясо не стоит того.

В Китае очень бережно относятся к фамильным ювелирным изделиям. Считается, что они помогают сохранять связь с предками.

— Это мое кольцо! — вздернув нос, отвечает Элоди. — Что хочу, то и делаю с ним. — Со вздохом она протягивает кольцо мяснику. — Зато мы сможем накормить столько людей! Я охотно пожертвую кольцо ради этого.

— Нет! Я тебе запрещаю! Пошли отсюда! — С этими словами я хватаю Элоди за руку и буквально тащу на улицу.

Не успеваем мы дойти до порога, как мясник окликает нас.

— Ну раз это для вас так важно… Хорошо, я возьму кольцо. А вы забирайте мясо.

Элоди быстро возвращается и отдает мяснику кольцо. Слишком поспешно, на мой взгляд. Надо было еще хоть вяленой свинины у него выторговать.

Мясник кладет кольцо в карман халата.

— Идите за мной!

Элоди шепчет мне на ухо:

— Кольцо — обычная бижутерия, дурочка ты!

Я чуть не расплываюсь в улыбке, но вовремя одергиваю себя.

В магазине сильно пахнет мясом (у него особый, какой-то металлический запах). Вентиляторы не работают, и вокруг туш жужжат мухи. Мясник Буркхард говорит что-то тому, кто рубил мясо, на незнакомом языке, звучащем довольно грубо. Немецком? Работник кивает и идет к крюкам с тушами. Там, среди прочего, висят две боковины, и одна явно больше другой.

Разумеется, я указываю на ту, что крупнее:

— Мы возьмем вот эту!

Буркхард медленно открывает рот. Я ожидаю, что он сейчас опять начнет спорить, но, к моему удивлению, немец кивает и делает знак своему помощнику. Тот снимает указанную боковину и бросает ее на разделочный стол.

— И чек нам дайте, пожалуйста! — строго говорит Элоди.

С недовольным вздохом он выписывает чек, а помощник начинает натягивать мешок на нашу боковину.

— А разве вы не разделаете ее? — с невинным видом спрашиваю я.

— Можно. Но не бесплатно

Буркхард отдает Элоди чек, который та прячет в своем расшитом бисером кошельке.

— В нашем районе мясник никогда не берет денег за разделку! — протестую я.

— Сегодня я ничего не буду делать бесплатно! Видите этих мух? Мне нужно как можно скорее переработать все, что есть, иначе они отложат личинки, и мясо придется выбросить.

— Сколько за разделку? — интересуюсь я.

— Доллар!

Вот где настоящее мародерство!

— Но мы только что отдали вам ценное кольцо! — Я даже слегка топаю ногой.

Кольцо не мое (да и недорогое, по словам Элоди), но мне обидно так, словно оно — моя фамильная ценность. Теперь это дело принципа.

— Вообще-то я не принимаю к оплате ювелирные изделия. Считайте, что я сделал вам одолжение.

Элоди бросает на меня предупреждающий взгляд, а затем говорит мяснику:

— Хорошо! Доставьте наш товар к озеру Алворд, пожалуйста.

— Можно. За это — еще доллар. Но, похоже, у вас его нет, поэтому несите мясо сами.

— Нести самим?! — взрывается Элоди. — Мы так недоговаривались! И вообще я передумала, верните мне мое кольцо!

Немец поднимает мешок с нашей боковиной и выносит его из-за прилавка:

— Простите! Но продукты питания по закону возврату не подлежат.

Теперь моя очередь бросать злобный взгляд на Элоди. Нам же необходимо это мясо! Но прежде, чем я успеваю сказать хоть что-то, мясник шныряет мешок к нашим ногам. Мы с трудом ловим ого. Похоже, он весит больше, чем каждая из нас.

Буркхард снова берется за метлу:

— Хорошего вам дня, леди!

Элоди кидает на него испепеляющий взгляд:

— Ноги моей больше не будет в вашем магазине!

— И моей тоже! — поддакиваю я.

С этими словами мы покидаем мясную лавку Буркхарда. Похоже мы с Элоди впервые в жизни сошлись во мнении.