И вот девять воспитанниц колледжа Святой Клары собрались у костра и передают друг другу котелок с молоком. Корову мы привязали к дереву. Элоди так и не выходила с обеда из своей палатки — сидит там уже больше пяти часов.

Сделав всего один глоток, директриса Крауч передает котелок мне. У нее какое-то слишком уж красное лицо. Похоже, ей намного хуже, чем она пытается это представить. Она встает с ящика. Ей явно тяжело.

— Я, пожалуй, откланяюсь. Не хочу есть. И уж если недрам будет угодно поглотить нас, я хочу уйти в преисподнюю выспавшейся. — С этими слонами она ковыляет в сторону своей палатки. Кэти относит ей нашу единственную подушку и одно из наших двух одеял.

Я пью молоко, когда подходит моя очередь. Оно сладковатое, но у меня во рту остается какой-то горький привкус. Это молоко мы получили в результате очередной несправедливости: чернокожий из страха за собственную жизнь вынужден был бросить здесь корову — снос сокровище.

Рядом со мной сидит Хэрри. Она расчесала места укусов до крови, но это ее, кажется, не беспокоит. Она смотрит, как Франческа помешивает спагетти, но в глазах Хэрри какая-то пугающая пустота. Возможно, это из-за смерти Руби или из-за того, что весь наш город теперь лежит в руинах. А может, так повлияли на нее пиявки — к ней их присосалось больше всего. Но, возможно, есть и другая причина. Мне всегда было трудно что-то прочитать в глубоко посаженных глазах Хэрри.

Минни Мэй вместе с Джорджиной раздают заточенные палочки, которыми мы сможем есть как вилками. Находчивость Джорджины снова напоминает мне о Томе. Такие люди не сидят и не ждут, когда их попросят что-то сделать — они просто берут и делают.

У Минни Мэй от усталости появились синяки под глазами, ее плечи поникли от того, что она чувствует себя виноватой и перед коровой, и перед ее хозяином.

— Жаль, что здесь нет коровника, — сетует она. — Вдруг кто-нибудь украдет ее, пока мы спим? Если ее хозяин вернется, он скажет, что я плохо за ней следила, и я опять окажусь виноватой.

— Все будет хорошо, Минни Мэй, — успокаивает ее Джорджина. — Коровы могут сами прекрасно позаботиться о себе.

— Может, написать ему записку или что-то в этом роде? — спрашивает Минин Мэй, устремляя свой взгляд на меня.

Я в задумчивости сковыриваю грязь со своих ботинок Нельзя сердиться на маленькую девочку, которая при таких трагических обстоятельствах потеряла свою сестру. Да я и не могу сказать, что злюсь на нее. Я просто завидую ее свободе. Ома может свободно выражать свои эмоции. Даже кричать вот так в гневе на совершенно безобидного человека. Если бы я вела себя так же, это только уверило бы окружающих, что все китайцы неотесанные чурбаны, не умеющие держать себя в руках. Да и вообще, вокруг сейчас просто океан боли, ужаса и грусти. Стоит ли добавлять еще. И тут Франческа говорит слова, звучащие словно музыка на любом языке.

— Ужин готов!

Хэрри раздает всем плотные листья магнолии. Их тщательно промыли, и они еще влажные. Мы выстраиваемся в очередь. Франческа раскладывает спагетти по нашим импровизированным тарелкам. Все по очереди благодарят ее. Вообще девочки стали относиться к Франческе намного уважительнее. Возможно, потому что она умеет вкусно готовить. Или из-за того, что землетрясение стерло с лица земли не только здания, но и некоторые предрассудки. А может, и то и другое. Не знаю точно.

Я несу немного спагетти А-Шуку, который поставил свою палатку поближе к лагерю китайцев. Чуть раньше я приглашала его в наш лагерь, но он предпочел быть поближе к своим.

Около его палатки пахнет жареной рыбой. Какой-то мужчина жарит рыбу на сковороде над костром, который они разожгли в перевернутой бочке из-под масла. Потрясающе! Как говорится, все гениальное просто. Нашли жестяную бочку, перевернули ее и вырезали ножом пару вентиляционных отверстий — вот и все! Повар поднимает голову — и я узнаю в нем того самого человека, который палкой ловил рыбу.

Я протягиваю А-Шуку лист со спагетти, и он берет его с легким поклоном.

— Спасибо! — И, уже обращала, к людям вокруг, представляет меня: — Это Мерси Вонг. Ее отец Вонг Вай Квок, а мать — Лей Ха. — Он поворачивается ко мне: — А это мистер и миссис Панг и их отец, мистер Панг-старший.

— Надеюсь, вы все в добром здравии, — говорю я, слегка кланяясь в знак уважения.

— Твою маму мы хорошо знали, — произносит миссис Панг, чье лицо похоже на луну с ее темными пятнами. — Это она предсказала, что у нас будут сыновья. Именно так и вышло. Соболезнуем тебе.

Я киваю. Мне снова тяжело говорить. От костра вздымается облако пепла, и я прикрываю лицо рукой.

Мистер Панг с добродушным выражением лица показывает мне содержимое сковородки:

— Не желаешь отведать жареного окуня с одуванчиками? Я назвал это блюдо «Улов после землетрясения».

— Спасибо, но я уже сыта.

Я знаю, что отказываться от еды невежливо, но у них такая маленькая сковородка, и в ней так мало рыбы. Так что лучше я довольствуюсь спагетти. При одной мысли о порции, которая меня дожидается, у меня снова урчит в животе. Молоком я, конечно, заморила червячка, но долго на одном молоке не протянешь.

Я обещаю своим новым знакомым заглянуть к ним еще и возвращаюсь к девочкам.

Франческа как раз приготовилась к вечерней молитве. Встаю за ней и молитвенно складываю руки. Но я по-прежнему очень зла на этого христианского Бога, поэтому глаза закрывать не буду.

— Отец наш небесный, благодарим Тебя за трапезу и молим: спаси и помилуй нас в эти нелегкие времена. Пошли утешение тем, кто потерял своих близких, и помоги нам поверить в то, что такими испытаниями. Ты готовишь нас к невероятным свершениям.

А я снова думаю о своем родном, земном отце. Пытаюсь представить, где он может быть и что сейчас делает. Его паром, возможно, вернулся в Окленд, вместо того, чтобы продолжить путь в Сан Франциско. Тогда он, наверное, ходит взад вперед по набережной со своем красной тележкой в поисках возможности добраться домой.

Франческа крестится:

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь!

Я беру по одной макаронине и не спешу жевать и глотать: хочу насладиться вкусом этой великолепной и такой долгожданной еды и продлить удовольствие, насколько это возможно. Я никогда в жизни не ела таких вкусных макарон: в меру соленых, с маслом и мелко нарезанным беконом. Еще и при таком зверском голоде! Это просто пища богов! Все чуть ли не в один присест заглатывают свои порции, урча от удовольствия и тщательно вылизывая импровизированные тарелки.

Девочка лет восьми-девяти подходит к нашему лагерю: наверное, ее привлек запах еды. Она смотрит на нас с такой тоской в глазах! А потом на них наворачиваются слезы. Тут появляется мать девочки, и они уходят.

Я смотрю на Франческу и молча киваю в сторону матери с ребенком. Франческа проглатывает то, что уже положила себе в рот, и кладет палочку. Мы еще раз переглядываемся и понимаем друг друга без слов. Молча встаем и устремляемся за девочкой с женщиной.

Мы идем по мокрой траве, неся наши листья с макаронами на вытянутых руках, чтобы, не дай бог, не уронить их. Мои спагетти так вкусно пахнут! Они словно хотят сказать: «Съешь нас! Не надо думать об этих людях! Кто-нибудь другой накормит их!» — Но я понимаю, что это неправда. Ни на кого другого надежды нет. Даже на Бога, как выяснилось сегодня.

Наконец мы поравнялись, с ними. Вот их лагерь: десяток палаток и куча людей, снующих туда-сюда.

— Простите! — говорю я так, чтобы женщина меня услышала.

Они оборачиваются и удивленно смотрят на нас.

— Я — Мерси Вонг. А это — Франческа Беллини. У нас остались лишние порции. — С этими словами я протягиваю женщине свою тарелку.

К ней подходит молодой человек примерно нашего возраста. Девочка теребит волосы, и я вижу, как у нее дрожит подбородок. Мать берет еду из моих рук.

— Благослови вас Господь! Мы хотели набрать картошки в разрушенном кафе, но там уже выставили охрану, — говорит она с явным ирландским акцентом, который звучит так, словно у нее во рту горячая слива. — Они сказали, что будут стрелять на поражение во всех, кто попытается хоть что-то взять с кухни. Мэр Шмиц издал такое распоряжение. — Ее голос дрожит. Давясь слезами, она добавляет: — А я просто хотела накормить своих детей.

— Это ужасно! — сочувственно восклицает Франческа.

— Они наверняка сделают исключение для детей, — отвечаю я. — Виноват огонь, а не его жертвы.

Но женщина качает головой:

— Они ввели военное положение

Франческа протягивает свою порцию молодому человеку, у которого такие же кучерявые каштановые волосы и закругленный подбородок, как у его сестры и матери.

— Вот, возьмите, пожалуйста. Мы не хотим, чтобы эта пища пропала.

Видно, что ему приходится сделать над собой усилие, чтобы взять у Франчески еду, и, несмотря на то что уже томно, и вижу, как сильно он покраснел

Что тяжелее — отдать свою порцию или принять эту, в общем-то, милостыню? Если бы меня мучил такой адский голод, я бы тут же проглотила все, что мне дают. Но для него — наверное, потому, что он мальчик — ответ на этот вопрос не так очевиден.

Франческа торопится обратно в наш лагерь.

— Когда войдет армия? Люди так страдают!

Я оглядываюсь: все заняты только одним делом — ищут еду или готовят ее.

— Я понимаю. Но не думаю, что мы можем хоть что-то изменить.

А что делала бы мама, будь она здесь? Она из кожи вон вылезла бы, но придумала бы, как накормить нас. Мы всегда жили довольно бедно, но никогда наши миски не были совсем пустыми. Если бы мама увидела, сколько здесь голодных людей, она кашеварила бы всю ночь и накормила каждого.

Вернувшись в лагерь, мы застаем Хэрри и Кэти за мытьем наших импровизированных вилок. Джорджина и Минни Мэй в это время сворачивают прочные листья в конусы, чтобы из них можно было пить. Это отличная идея: у нас только одна баночка на одиннадцать человек. Сестры из Бостона лежат тюленями. Одна из них зачитывает что-то из учебника по этикету. Страницы из первой главы их учебника уже выдраны. Осталось еще пятьдесят девять глав — так что по части туалета мы тут пару месяцев продержаться сможем.

Заходящее солнце окрасило небо в какой-то странный желто-пурпурный цвет, словно на западе уже день, а на востоке еще ночь. Удивительно, но даже в то время, когда все катится в тартарары, все еще есть место для первозданной красоты!

Франческа взбалтывает остывающую в котелке воду, в которой парились макароны:

— Бабушка Лучиана говорит, что в воде, в которой варились макароны, очень много питательных веществ.

Мы усаживаемся у большого костра и по очереди пьем эту воду, заполняя наши пустые желудки. Мимо проходят люди. Они заглядывают в наши котелки в поисках остатков еды. Мы предлагаем им воду из-под макарон, и все, кроме одного человека, с удовольствием отпивают пару глотков.

К нам подходят Хэрри и Кэти.

— То, что вы сделали, так благородно! — восхищается Кэти. — Так поступают только те, кого моя бабушка называет «аристократами духа».

— Им еда была еще нужнее, чем нам, — отвечаю я, хотя мой желудок тут же протестует.

Франческа передает мне полную ложку воды из-под макарон.

— Можно замочить рис. Он разбухнет за ночь, и утром у нас будет завтрак. Лучше, конечно, вымачивать его в молоке, но раз мы уже подоили корову и все выпили, то замочим просто в воде.

Я расплываюсь в улыбке:

— В Китае так делают блюдо под названием джук. Мы всегда ели его на завтрак, а иногда на обед или на ужин. Джек очень любил рис. Он опустошал свою миску со скоростью света. Мама часто называла его «моя бездонная миска». — Эти воспоминания снова вызывают во мне боль. Зато есть мне уже совсем не хочется

Возвращаю ложку Франческе, она берет ее и смотрит на меня. Глаза остальных девочек тоже устремлены в мою сторону. Только не сейчас…

— Мерси! — ласково говорит Франческа. — Ты, надеюсь, не станешь винить себя в том, что произошло? Ты уже ничем не могла помочь, это точно.

Она искренне сочувствует мне, но от этого только больнее. Она говорит правду, но ту самую правду, которую я не готова принять сейчас. И, возможно, не буду готова принять еще очень долго.

Когда умерла мать Тома, он готов был вцепиться в волосы каждому, кто начинал вздыхать по этому поводу. Он убивался по ней примерно год. И до сих пор ему тяжело говорить о матери. Я думаю, это оттого, что она действительно много значила для него. И еще я думаю, что это же случится и со мной: мне всегда будет тяжело говорить о матери и брате.

В небе загораются и начинают мерцать звезды. Они светят как ни в чем не бывало, словно все произошедшее было кошмарным сном или плохой шуткой и я вот-вот проснусь в нашей гостиной на улице Клэй-стрит и почувствую тонкий аромат помело. Но Вселенная никогда не шутит и вряд ли понимает шутки. Она всегда ужасно серьезна.

Сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони — пусть физическая боль прогонит или хотя бы уменьшит душевную. Но это не помогает. Моя жизнь круто изменилась, окончательно и бесповоротно. Мне остается только жить сегодняшним днем, ибо день завтрашний покрыт густым дымом и туманом.

Вспоминаю последнюю главу книги миссис Лоури, в которой она рассуждает о том, от чего может страдать хороший бизнес. Успех зависит не от внешних обстоятельств, а от того, как мы на них реагируем. А мама? Разве она не говорила своим горемыкам-клиентам, что человек не может запретить птицам летать над его головой, но может помешать им свить гнездо у него в волосах?

Если я хочу выжить — не только после землетрясения, — я должна идти, плыть, работать веслами и копать, но не стоять на месте!

Кэти осторожно трогает меня за колено:

— О чем ты задумалась. Мерси?

— О голоде. В парке полно голодных люден. Первую ночь они, конечно, как-то переживут. А что будет завтра, послезавтра? А через неделю?

— Думаешь, мы здесь так надолго? — с опаской спрашивает Хэрри (она впервые открыла рот после нападения пиявок).

— Надеюсь, нет. Но надо быть готовыми ко всему.

Белки глаз Франчески почти светятся на фоне бледной кожи.

— Так что ты предлагаешь? — спрашивает она.

— Сегодня мы накормили десять человек. Но завтра — я в этом уверена — мы сможем накормить вдвое, нет, втрое больше или даже… — Я стараюсь подобрать верную цифру, но в голове одни четверки — ведь эта цифра, похоже, будет сопровождать меня до самой могилы. Надо сказать — сорок четыре! Если я смогу накормить сорок четыре человека, то смогу превратить эту злосчастную цифру во что-то хорошее, как для себя, так и для мамы.

Сорок четыре человека самых разных национальностей и культур — это будет прекрасное соседство! Джек всегда хотел оказаться в таком обществе, хотя бы на одну ночь. Так я смогу почтить память обоих, а возможно, даже улучшить их загробное существование.

— Решено, завтра устраиваем пир на сорок четыре человека!

Почему именно сорок четыре? — недоумевает Кэти.

— Ну цифра хорошая, мне нравится.

Не буду я им рассказывать о нашем семейном отношении к цифре четыре. Еще подумают, что китайцы глупые и верят во всякую чушь, хотя я не знаю никого мудрее моей мамы. Подбрасываю полено в костер и смотрю, как пламя медленно пожирает его.

— Но как? — недоумевает Франческа. — Ты же слышала, что сказала та женщина: они будут стрелять на поражение!

Хэрри в испуге зажимает рот рукой, а Кэти молитвенно складывает руки:

— Стрелять? Но люди — это же сейчас вымирающий вид!

— Вот поэтому мы и должны это сделать. Кто их еще накормит, если не мы? К тому же умереть от выстрела быстрее и проще, чем от голода.

— Бабушка всегда говорила: «Считается, что для счастья нужна чистая совесть, но сытый желудок делает любого счастливым гораздо быстрее».

Франческа вешает над огнем очередной котелок с водой:

— Еда и есть комфорт и утешение. Нет ничего лучше, когда клиент приходит мрачным, а уходит с улыбкой. — С этими словами она засыпает в кипящую воду половину пачки риса, добавляет хорошую щепотку соли и начинает мешать. — Вот почему я так хотела, чтобы родители оставили ресторан мне, а не брату. — Она снова смотрит на меня: — «Милосердие благословляет и того, кто дает, и того, кто получает».

— Это из Библии?

— Нет, это Шекспир. Если ты считаешь, что мы сможем сделать это, Мерси, я обеими руками за. — Она вытирает руку о подол своего платья, а потом протягивает мне. Я пожимаю ее в знак согласия.

Кэти кладет свою руку сверху.

— Ну вот, теперь наши руки похожи на стопку блинчиков. Давай и свою руку, Хэрри! Полей блинчики сиропом! — шутит Кэти.

Хэрри, похоже, не очень нравится такое предложение. Она медленно надевает очки и растерянно смотрит на нас. Потом с выражением судьи, приносящего клятву, кладет свою руку сверху.

Где-то вдалеке раздается еще один взрыв, и тут же тишину разрывает вой сирены. Но мы не расцепляем рук.