Мы делаем круговую загородку для кострища из трех слоев кирпича. И у нас даже остается достаточно кирпичей для того, чтобы соорудить еще одно кострище, поменьше. Я натерла плечи, и они сильно ноют. Слава богу, что Джорджина и сестры из Бостона все-таки набрали хвороста, да еще столько, что нам точно хватит на всю ночь. Они также заполнили оба котелка водой из близлежащей колонки, отстояв к ней очередь из двадцати-тридцати человек.

Надеюсь, мы не выкачаем из скважины всю воду, прежде чем наши родные найдут нас.

На растопку мы взяли сухие листья, и вот у нас уже есть два костра: большой и маленький.

Минни Мэй так и не сдвинулась с места. Хотя теперь она не сидит, а стоит за южной палаткой. Джорджина снова подходит к ней. А я спрашиваю у них обеих:

— Где Элоди?

Джорджина почти шепотом отвечает мне:

— Тут одна женщина приходила со списком тех, кто пропал, погиб или найден. Элоди увидела в списке погибших имя своей матери. Она скрылась в палатке и никого к себе не пускает.

Подхожу к палатке Элоди и прислушиваюсь. Бели бы она спала, я бы услышала, но из палатки не доносится ни звука Вход наглухо закрыт. Значит, она сидит там в полной темноте.

— Элоди! — окликаю я ее.

— Уходи!

У нее какой-то надтреснутый голос. Но я не спешу уходить. Я знаю, что она видит тень моего силуэта на брезенте палатки. Из всех присутствующих здесь я как никто другой могу понять ее душевную боль, но, по иронии судьбы, именно со мной она не хочет говорить.

В конце концов возвращаюсь к остальным. Пока мы ждем, когда вскипит вода, я отношу мыло и щетки к озеру. Такое впечатление, что за наше отсутствие народу в парке стало как минимум вдвое больше. Не меньше двухсот человек я насчитала только у озера. Они гудят, как пчелиный рой. Китаец средних лет стоит по колено в воде с закатанными штанами и бьет по ней палкой. Многие удивленно наблюдают за ним. Некоторые крутят пальцем у виска.

— Что он делает? — спрашивает меня Кэти.

— Ловит рыбу, — говорю я с некоторым смущением. С одной стороны, понятно, почему китайцев считают немного странными, но с другой — мне очень хочется сказать всем этим насмешникам, чтобы они попридержали язык за зубами. Интересно бы посмотреть, как они сами станут ловить рыбу без удочек. — Это требует определенной сноровки, — добавляю я.

— Он пытается накормить свою семью, — защищает китайца Франческа. — И не над чем тут смеяться.

Мы находим укромное место, отгороженное густым кустарником. Хэрри несколько раз озирается, потом поднимает юбку до колена и осторожно заходит в воду. Никогда не любила ханжества! Я раздеваюсь догола и с разбега кидаюсь в воду. После целого вечера таскания кирпичей я все отдам за холодную воду и за горячую еду.

— Давай, Хэрри! — зовет ее Кэти. — Нам же спать в одной палатке, так что мойся хорошенько! Ты же пропотела так же, как и мы все!

— Но это же так стыдно! — мнется Хэрри, в сотый раз оглядываясь. — А вдруг кто-то пройдет мимо и увидит меня голой?

Кэти кивает в сторону Франчески, которая, прикрываясь сверху щеткой, намыливает нижнюю часть своего тела:

— У нее вон прелестей больше, чем у нас троих, вместе взятых, так что смотреть будут в первую очередь уж точно не на нас.

— Вообще-то, я не глухая, — обиженно откликается Франческа.

Хэрри раздевается только после того, как мы встаем рядом и беремся за руки, образуя для нее живую и ширму.

И вот мы четверо наконец выходим из воды, мокрые и голые, словно русалки, у которых вместо хвостов вдруг выросли ноги.

Кэти брезгливо снимает что-то со своей руки.

— А мы вовремя вылезли из воды. Смотрите, тут пиявки живут! — С этими словами она отрывает пиявку от своей руки и бросает ее в близлежащий куст.

И тут Хэрри излает душераздирающий вопль. Кто бы мог подумать, что она умеет так громко орать!

— Да тише ты! — одергивает ее Франческа. — Сейчас весь парк сбежится на нас глазеть.

Хэри мечется вдоль берега, стараясь сдерживаться и не закричать снова, но страх и омерзение сильнее нее. И только в этот момент я понимаю, что и к ней присосались пиявки. Я вижу несколько штук на ее руках и ногах.

— Уберите это! Снимите с меня это! — надрывается Хэрри.

Я подхожу к ней, чтобы помочь избавиться от пиявок, но тут же понимаю, что у меня та же проблема. Вскрикиваю, хотя и не так громко, как Хэрри, и пускаюсь в пляс, отрывая от себя пиявок.

Я сворачивала головы курицам, высасывала глаза рыб и даже засовывала руку в чан с угрями. Но несмотря на все это, ничто не вызывало во мне такого желания буквально вылезти из своей кожи, как вид этих омерзительных желеобразных тварей, присосавшихся ко мне и напоминающих огромные бородавки. Я отрываю их и швыряю в кусты быстрее, чем Том собирает орехи пекан. На моей коже остаются красные пятна и кровоподтеки.

Франческа занята тем же. На ее лице застыла гримаса омерзения. Кэти помогает Хэрри (та пострадала больше всех), а потом мы босиком несемся к нашим палаткам, так что только пятки сверкают. Франческа на ходу вырывает какое-то растение с большими листьями, чуть не вытаскивая его с корнем, и я улавливаю аромат мяты.

Мы пробегаем мимо директрисы Крауч, которая неторопливо спускается к озеру. У нее на голове уже нет шляпы, под мышками видны явные следы пота, а волосы свисают сальными прядями.

— Будьте осторожны, в озере пиявки! — кричит Кэти

— Пиявки? Боже правый! Может, тут еще и саранча?

Минни Мэй и Джорджина удивленно смотрят на нас, украшенных кровоподтеками и синяками. Наверное, мы выглядим сейчас как сбежавшие из плена или лагеря. Хэрри ныряет в палатку первой, мы — за ней. Укусы пиявок отвратительны, но совсем не вредны. И все же мы прячемся в палатке и дрожим так, словно за нами гонится огромная горилла.

Франческа приходит в себя первой:

— Сейчас!

Сквозь полы палатки я вижу, как она обмакивает мяту в один из котелков, где уже кипит вода, затем стряхивает веточку и возвращается обратно.

По одному она обрывает все листочки:

— Протрите ими укусы. Мята обеззараживает и снимает отеки

Мы делаем как велит Франческа. Хэрри уже не может бороться с усталостью. Она безвольно падает, занимая почти полпалатки. Кэти тут же подкладывает ей под голову подушку и обклеивает все укусы на теле Хэрри листочками мяты. Эта маленькая девочка из Техаса и есть настоящая верная подруга: она сначала обрабатывает раны Хэрри, и уж только потом протирает свои.

— У нас в Техасе полно пиявок, Хэрри. Они постоянно начеку и вмиг облепляют почти все живое, оказавшееся в воде.

Хэрри ничего не отвечает, уставив взгляд в потолок.

— А в Китае пиявок очень ценят врачи, — подхватываю я. — Они утверждают, что укусы пиявок стимулируют кровообращение и нормализуют давление. В отличие от укусов, например, москитов, которые ничего хорошего не приносят.

Ресницы Хэрри подрагивают. Это единственное движение, на которое она еще способна. В палатке становится душно.

Одевшись и приведя себя в порядок, мы с Франческой выбираемся наружу, снимаем с огня один котелок с водой и на его место ставим другой. В него Франческа бросает бекон. Его замах заставляет мой живот снова урчать. Я мешаю в котелке палочкой, а Франческа осторожно опускает спагетти в еще булькающую воду.

— Жаль, что у нас нет ни мяса, ни яиц. Может, хоть петрушка или укроп растут здесь? — говорит Франческа. — Мерси, присмотришь за котелками? Я сейчас вернусь!

Она бежит в сторону озера, а я кручусь между кострищами, мешая спагетти и бекон.

Со стороны улицы Хайт-стрит к нам приближается чернокожий мужчина в шортах и футболке. Он ведет за собой корову. Что ему нужно? Он уверенно подходит к Минни Мэй, которая так и сидит около своей палатки. Джорджины я нигде не вижу.

В руках чернокожий держит моток веревки. Он бормочет что-то невнятное и все время тычет в свою корову. Та же с удовольствием пощипывает сочную траву на поляне. Похоже, этот чернокожий глухонемой.

Минни Мэй в страхе вскакивает и смотрит на мужчину с коровой.

— Не трогай меня! Уйди отсюда! — кричит она. Мужчина потирает живот и снова показывает мотком веревки на свою корову.

Минни Мэй в испуге трясет головой: — Не трогай меня! Уходи! Слышишь?

У этого мужчины нет дурных намерений, я в этом уверена. Я уже собираюсь вмешаться, но замечаю, что вода в котелке с макаронами кипит особенно бурно. Если я не сниму их с огня, мы будем вылавливать драгоценную еду из костра. А бекон в это время уже начинает подгорать.

— Кэти! — зову я. — Кэти! Мне нужна твоя помощь!

Кэти высовывается из палатки и хмурится, увидев корову:

— О! Бедняжка! У нее сейчас вымя разорвется от молока!

Я чувствую резкий запах горелого.

— Быстрее! Сними бекон с огня! — командую я Кэти.

Минни Мэй снова вскрикивает. Чернокожий пытается взять ее за руку и подвести к корове. К черту спагетти! Бросаю все и бегу к Минни Мэй, но долговязый парень с соломенными волосами опережает меня

— Этот обижает тебя? — спрашивает он у Минни Мэй

— Да! Убери его от меня! — вскрикивает Минни Мэй, хотя чернокожий уже оставил свои попытки взять ее за руку.

Парень хватает чернокожего и скручивает ему руки за спиной. В следующий момент другой мужчина — в расстегнутой рубашке — бьет чернокожего прямо в лицо.

— Стойте! — кричу я. — Не бейте его! Он глухонемой, вы не видите?! Он просто… — Я вспоминаю, что только что сказала Кэти, и до меня доходит, чего именно хочет чернокожий. — Он просто хотел угостить нас молоком.

Я смотрю чернокожему прямо в лицо, показываю на вымя коровы, из которого уже непрерывно капает молоко, и громко и четко спрашиваю, чтобы он мог прочесть по моим губам:

— Mo-ло-ко?

— Мко… — радостно пытается повторить он.

Из обеих ноздрей у него хлещет кровь.

Мужчина и расстегнутой рубашке, похоже, не слышит меня и замахивается для очередного удара.

— Оставьте его в покое, не смейте его бить! — негодую я, готовая биться за справедливость до конца.

Минни Мэй наконец-то перестает визжать и смотрит на нас широко раскрытыми глазами.

Парень с соломенными волосами наконец отпускает чернокожего. Тот со стоном падает на траву, потом встает. В его глазах — неподдельный ужас. И тут вместо того, чтобы схватить веревку и увести свою корову, он просто убегает сам.

Парень потирает руки:

— Ну теперь, как я понимаю, эта скотинка ваша. У девочек теперь есть коровка. Мы с Биллом можем подоить ее для вас, если хотите.

— Нет, — отрезаю я сквозь зубы. — Это не наша корова, и доить ее мы не будем. Мы просто станем заботиться о ней, пока не вернется хозяин. Если Господу это будет угодно.

Кэти уже подошла ко мне, а Франческа снова хлопочет у костра.

Мужчина в расстегнутой рубашке смачно сплевывает, и его плевок шмякается как раз мне на ногу.

— Наслаждайтесь! — И оба уходят.

Кровь стучит у меня в ушах так гулко, словно я стою рядом с Ниагарским водопадом. Вокруг нас уже собралась толпа зевак, обсуждающая увиденное. Я беру наш последний свободный котелок и молча иду прямо к корове.

Минин Мэй все еще не может успокоиться.

— М-мерси! — заикается она. — Я не… Я думала… О боже! Я думала, он хочет… Я не знаю! — Всхлипывая, она бежит в свою палатку.

Я воздерживаюсь от каких-либо комментариев. Мне есть что ей сказать, но она только что потеряла сестру… Бедный чернокожий! Его благие намерения были измазаны в цвет его кожи. Мне очень жаль его. Может, из-за подобной несправедливости я так настойчиво пробивалась в колледж Снятой Клары? Но даже если бы я покорила этот Эверест, люди все равно сначала замечали бы цвет моей кожи, а потом не хотели бы замечать ничего больше. Да, но сейчас-то какое это имеет значение? Половина моей семьи погибла, а вторая половина числится пропавшей без вести…

Корова поднимает голову и смотрит на нас с Кэти.

Кэти осторожно забирает у меня котелок:

— Можно я ее подою? Я делаю это с пеленок.

Я глажу корову по голове, отвернувшись от Кэти, чтобы она не видела слез в моих глазах. Корова подергивает ушами. Потом понимает, что я не представляю для нее ни интереса, ни опасности, и снова принимается за одуванчики. Кэти ставит котелок под переполненное вымя коровы и начинает ее доить. Струи молока со звоном ударяют в стенки пустого котелка.

— Как ты думаешь, он вернется? — спрашивает она

— Надеюсь, — отвечаю я. Так было бы лучше для всех нас