В палатке Хэрри и Франческа ложатся в середине, а мы с Кэти — по краям. Будем их греть — мы же самые теплые. Я вообще не мерзлячка. А-Шук говорит, что это оттого, что у меня хорошая энергетика, которая передалась мне от мамы.

Франческа переворачивается на живот:

— Не стоит ли нам пригласить остальных поучаствовать в приготовлении завтрашнего ужина?

— Они могут не согласиться из-за военного положения, — почти шепчет Хэрри.

Я почесываю подбородок:

— Ну тогда пусть выбирают. Предоставьте это мне.

— Найдем какой-нибудь другой продуктовый магазин. Но только не такой опасный, как тот! — говорит Франческа, косясь на меня.

— Носилки мы с собой не возьмем. — Я уже начинаю планировать вылазку. — Так будет слишком очевидно, чего мы хотим. — Трава щекочет мне теку сквозь брезент палатки. — Помните гастроном на улице Хейс? Тот, где мы брали лавровый лист. Он выглядел вполне сохранным. Только окна выбило.

Франческа кивает.

— Может, мы найдем там подсохший старый хлеб? Тогда я сделаю курицу с пармезаном в кляре. — Она так близко от меня, что я чувствую ее дыхание. — Для этого, конечно, нужны хорошая курица и хороший нож Одной курицы обычно хватает на четверых. Но если мы еще макароны сварим и будем делать маленькие порции, получится накормить многолюден.

Джек очень любил курицу. Особенно куриный суп с финиками, обильно приправленный имбирем.

Я пытаюсь слушать гастрономические рассуждения Франчески, чтобы не думать о брате. Но не могу. Это как долго удерживать ящик, полный кирпичей. Воспоминания льются на меня невидимым дождем. Вот мы аккуратно складываем его единственную праздничную рубашку. А однажды в поисках меня он пробежал семь кварталов с мороженым в руке. Оно таяло и стекало по его ладони, но он все равно искал меня, чтобы разделить это лакомство. Если бы я не уехала в колледж, я была бы рядом с ними в момент землетрясения. Я бы спасла их.

Или погибла, пытаясь спасти.

* * *

Рассвет наступает внезапно, словно треснуло яйцо — и вот уже тысячи солнечных лучей проникают сквозь его скорлупу. Вся трава в золе, которая напоминает нам о том, что произошло вчера.

Спал ли отец этой ночью? И жив ли он? Ищет ли он меня или думает, что я тоже погибла? В воздухе все еще сильный запах гари, и снова слышны сирены. Может, они и не замолкали? Может, мы просто привыкли к этим запахам и звукам, как в свое время привыкли к туману и холмам?

Выползаю из палатки и с удивлением вижу Элоди. Она сидит на мокрой траве и пьет воду из нашей единственной банки. На коленях у нее блокнот, а в руке карандаш.

— Доброе утро! — говорю я и засучиваю рукава. Могла бы и костер уже разжигать, если все равно вышла.

— Это ты так считаешь. — У нее под глазами огромные синяки сливового цвета.

— Я слышала о твоем горе и очень сочувствую. Если я хоть чем-то могу тебе помочь…

Элоди слегка склоняет голову набок, и ее волосы — до этого дня всегда аккуратно причесанные — безвольно повисают. Надо бы ей срочно помыться.

— Единственное, чем ты можешь мне помочь, это закрыть рот, — отвечает она резко. — Ты как старый терьер моей мамы — все тявкаешь и тявкаешь. Заткнись уже!

Ну надо же, а? В моей голове проносится тысяча обидных слов, которые хочется выпалить все сразу. А еще я бы сказала, что ей следует сделать что-то полезное для всех нас. Не уходить с головой в свое горе, а, например, сходить и набрать воды. Или хоть чиркнуть спичкой, чтобы развести костер. И еще: если бы мне давали хоть по пять центов за каждое ее оскорбление в мой адрес, я уже была бы миллионером. Ну и, конечно, я припечатала бы: моя мать не водила шашни со священником!

Но тут же я вспоминаю главное правило миссис Лоури: быть непотопляемой. И я просто делаю глубокий вдох. Мы можем недолюбливать друг друга, но сейчас мы — сестры по несчастью, как ни крути.

— А почему бы тебе не вернуться домой? Почему ты ждешь отца здесь?

Она смеется, но как-то горько.

— Ты что, не знаешь? Весь Ноб-Хилл в руинах. Нету меня больше дома.

Она еще пару мгновений смотрит на меня, а потом допивает последние капли воды и берет в руки карандаш.

Значит, это правда… И Ноб-Хилл не устоял! Мистер Мортимер любил повторять: «Все карты рано или поздно оказываются в одной колоде: и короли, и королевы, и даже тузы». Он имел в виду, что конец у всех один — смерть. Но сейчас я понимаю: глобальные катастрофы так же уравнивают всех нас.

Я снова развожу костер и вешаю надогнем котелок с рисом, который мы замочили на ночь. На поверхности воды плавают мусор и пара жуков. Я осторожно вылавливаю их.

Из палатки вылезает Франческа и сладко потягивается. Не в пример Элоди, она выглядит выспавшейся и бодрой: щеки розовые, взгляд просветленный. Похоже, здесь ей гораздо комфортнее, чем в стенах колледжа Святой Клары.

— Доброе утро! — щебечет она и, заметив Элоди, здоровается с ней отдельно: — О, привет!

Элоди даже не смотрит на нее. Что она там пишет в своем блокноте? Я пытаюсь подглядеть, но она, словно прочитав мои мысли, притягивает блокнот поближе к себе

Я беру пустой котелок:

— Пойду за водой, пока там очереди нет.

— Я с тобой, — тут же отзывается Франческа. Корова по-прежнему на месте: неспешно разгуливает вокруг кипариса, к которому привязана. Слава богу! И, похоже, ее скоро снова можно будет подоить. Я замечаю что-то на шее у коровы: это желтая ленточка

— Смотри! — шепчу я Франческе.

Мы подходим ближе к корове, которая преспокойно жует траву, отгоняя хвостом мух. На ленточке черным написано что-то. И, по-моему, это почерк Минни Мэй.

— Она написала «Простите нас!», — выдыхает Франческа.

— Вот и нашла, как выразить свои чувства.

Мы идем к колонке, которая находится ближе к детскому городку. Туман начинает рассеиваться, и становится видно, что в парке очень много людей. Далеко не у всех есть палатки. Кому не досталось палаток, смастерили их сами: из одеял, одежды, из каких-то тряпок, причудливо завязанных на деревьях. А есть люди, у которых нет и этого. Они просто сбились в группы и согревают друг друга. Мужчина в длинном пальто подходит к женщине, завернутой в одеяло. У него в руках клетка для птиц, в которой лежат несколько котят.

— Их мама сбежала. Если вы возьмете хоть одного котенка, мы будем очень благодарны.

Женщина встает. Одеяло падает с нее, обнажая огромный живот, который она прикрывает рукой.

— Простите, но у меня и без того есть о ком заботиться.

Я набираю воду из колонки.

— Куда же эти солдаты запропастились? Они что, заблудились?

Франческа вздергивает бровь:

— Может, их бросили на борьбу с огнем? Сами пожарные, наверное, не справляются. Ты же слышала — пожарные водоемы пересохли, так что достать воду им теперь не так просто.

Я продолжаю наполнять котелок водой, размышляя над тем, не будет ли такой расход пресной воды здесь стоить кому-то жизни на пожаре. Но если эту воду не выпьем мы, ее выпьет кто-то другой — в парке сейчас полно людей. Да и мы без воды вряд ли долго протянем.

Мы осторожно несем котелок обратно в наш лагерь, стараясь не пролить ни капли.

— Ты почувствовала толчки ночью?

— Я думала, это ты ворочаешься.

Все больше людей просыпается. Вот молодые люди с интересом наблюдают, как мы тащим котелок. Точнее, они откровенно пялятся на Франческу. Она надела чистую униформу и гладко зачесала волосы.

— А твой молодой человек не будет искать тебя? Маркус его зовут, да?

— Зная его, я могу предположить, что он уже давно влился в ряды волонтеров. Ему очень нравится руководить людьми и наводить везде порядок. — Она невольно толкает котелок, и немного воды выплескивается.

— Он тебе не очень нравится, да?

— Он нравится мне так же, как чайке нравится скалистый утес, — довольно резко отвечает она. — Он из неплохой семьи, у них довольно большой дом. Именно для того, чтобы я соответствовала уровню их семьи, мои родители и послали меня в колледж Святой Клары. Не всякая семья захочет принять итальянку. Нас считают слишком громкими любителями выпить, воняющими чесноком. Короче, таким, как мы, не место в приличном обществе. Нам повезло, что директриса Крауч убедила комиссию принять меня.

Так вот почему она так снисходительно относится к директрисе Крауч.

— Вообще-то, во французской кухне тоже используют много чеснока, — бормочу я. Ручка у котелка скользкая, и я постоянно перехватываю ее. — Понимаешь, чайки уже рождены с крыльями. Поэтому они могут покорить любой пик скалистого утеса Стоит только захотеть. И даже подняться еще выше

— Да, понимаю, — отвечает Франческа.

Может, мне рассказать ей о Томе? Нет, слишком долго и сложно. Интересно, где он сейчас и что делает? Как только он услышит о землетрясении, он, конечно, вернется. Или? Неужели он не позаботится об А-Шуке только из-за того, что слегка повздорил с ним перед отъездом? Хотя дорога домой может занять у него несколько недель. И надо будет еще транспорт найти. Может, он появится на каком-нибудь летательном аппарате, как диковинная птица? Но как он найдет нас?

К тому времени, как мы возвращаемся, все уже копошатся вокруг костра. К моему удивлению, каждая из бостонских сестер взяла себе по котенку. Так что тому мужчине повезло. Я вздыхаю: еще больше ртов надо кормить. Если они переживут следующую ночь, конечно. Ладно, у нас же есть корова.

Что-то я не вижу директрису Крауч. Она всегда встает первая. Может, пойти разбудить ее? Нет, лучше не стоит. Пусть поспит.

Рядом с коровой я замечаю девочек: Кэти показывает Минни Мэй, как правильно доить. Хэрри уже сняла кашу с огня и мешает ее, чтобы та слегка остыла. Люди вереницей тянутся к колонке за водой, поглядывая в нашу сторону и принюхиваясь: отсюда исходят аппетитные запахи. Девочки как-то странно переглядываются. Настало время поговорить с ними.

Кэти и Минни Мэй возвращаются с молоком.

Я встаю на один из ящиков:

— Доброе утро, леди!

Все бросают свои дела и смотрят на меня. Кроме Элоди, которая невозмутимо пишет что-то в своем блокноте.

— За последние сутки мы изрядно натерпелись, но мы выжили. И, если будет на то воля Божья, мы покинем этот парк, став намного сильное духом!

Сестры из Бостона смотрят на меня искоса, с подозрением. Их маленькие ротики сжаты в плотные узелочки-бусинки. Взгляд Джорджины привычно холоден, а лицо у нее, как всегда, каменное, без тени улыбки.

— Как часто любил напоминать нам мистер Уотерстоун, воспитанница колледжа Святой Клары должна вести себя с достоинством, но думать прежде всего о других, а не о себе. Это правило должно действовать и сейчас.

При этих словах Джорджина улыбается.

— Поэтому мы с Кэти, Хэрри и Франческой решили, что сегодня вечером устраиваем пир на сорок четыре персоны. Бесплатно. Из тех продуктов, что будут у нас к тому моменту.

Я смотрю на Элоди. Она на миг отрывается от своей писанины, прищурившись смотрит на меня, а потом снова утыкается в свой блокнот.

— И как ты собираешься достать эти продукты? — спрашивает одна из бостонских сестер, потирая щечки кулачками.

В этот момент я вижу через брезент силуэт директрисы Крауч, которая, видимо, одевается. И вот она уже выбирается из своей палатки. Она спала дольше всех, но это, увы, не сильно повлияло на ее настроение. У нее все тот же строгий и недовольный вид

Я откашливаюсь. На чем я остановилась?

— Мы еще думаем над этим. Если нам не хватит наших запасов, мы «одолжим» где-нибудь.

Джорджина теребит свою довольно тонкую косу:

— Ты хочешь сказать, украдем? Мэр Шмиц дал приказ стрелять на поражение по всем мародерам.

Некоторые девочки испуганно вскрикивают, но я отвечаю, прежде чем они успевают расшуметься:

— Это просто слухи. И мы не обязываем вас помогать нам доставать продукты. Мы просто приглашаем всех к посильному участию. — И добавляю с улыбкой: — Эту ночь мы запомним на всю жизнь!

Джорджина первая поднимает руку:

— Я буду помогать. Скажите, что надо делать.

— Спасибо. Палочки оказались очень кстати. Но нам будут нужны настоящие столовые приборы и посуда. Хотя бы вилки и чашки. Может, пара тарелок.

Одна из бостонских сестер тоже поднимает руку:

— У нас всего четыре котелка. И из них хоть пару надо оставить для воды. Как ты себе это представляешь?

Франческа, подливая молоко в кашу, замечает:

— Однажды у нас в ресторане сломалась плита. Но мы не закрылись. Мы просто подавали только холодные закуски, салаты и напитки. И по выручке это был один из лучших дней. Всегда есть выход.

— А что мы станем делать, если кто-то из вас попадется? — раздается строгий голос за моей спиной.

Это, конечно, директриса Крауч. И теперь все смотрят на меня, ожидая ответа.

Я довольно долго молчу, думая, чем возразить. Знаю твердо: если каждый будет заботиться только о себе, наш мир станет предельно враждебным и скучным. По христианским нормам мы должны помогать нашим братьям и сестрам. Примерно тому же учат буддизм, индуизм и другие религиозные течения

Наконец я отвечаю:

— Если закон несправедлив, я уверена, что его вполне можно не соблюдать. Более того, считаю, что в данной ситуации мы просто обязаны обходить любую несправедливость.

Директриса Крауч опять стучит тростью:

— Мы все знаем, как вы, мисс Вонг, любите нарушать правила. Но правила и законы существуют для порядка, а не просто так! Скоро сюда подойдут военные. И они первым делом развернут полевую кухню и накормят нас. Никто не имеет права извлекать выгоду из трагедии!

Ее слова больно ранят меня:

— Мы будем кормить людей бесплатно! О какой выгоде вы говорите?

Она медленно подходит ко мне.

— Вы собрались рисковать жизнью этих девочек, чтобы доказать свою правоту!

— О чем вы? — удивленно выдыхаю я.

— Вы хотите заставить уважаемые учебные заведения типа колледжа Святой Клары открыть двери для всяких дикарей. А потом, может, для обезьян, львов, медведей и не знаю кого еще! — Она снова сильно стучит своей тростью, словно пытаясь раздавить ею червяка.

— Я? Вовсе нет! Я…

— Вы уже пошли на кражу, мисс Вонг, вы хотите возвыситься за счет тех, кто переживает сейчас эту трагедию. — Глаза директрисы Крауч горят, а лоб покрывается испариной.

— Госпожа Крауч! — вскрикивает Франческа.

Директриса внезапно замолкает, начинает часто моргать и щуриться, словно только что вышла из темноты на яркий солнечный свет. Трость выскальзывает из ее руки и падает. Она прижимает руки к груди, слегка пошатывается… А через мгновение главный павлин колледжа Святой Клары, словно срубленное дерево, валится на землю вслед за тростью.