Следующие несколько дней я готовился к поездке. Мама перешила на меня старое тяжелое пальто отца. Из его и моей одежды мы выбирали вещи, в которых я больше походил на поляка. Долгими часами мы обсуждали детали поездки, стараясь предусмотреть любые случайности. Во время этих разговоров я впервые за долгое время увидел улыбку на мамином лице.

Добрых десять дней я дожидался темной дождливой ночи, когда можно будет незамеченным выбраться из гетто и отправиться в путь. Наконец выдался пасмурный день, к полудню тучи сгустились, и часа в четыре хлынул настоящий затяжной ливень. Когда стемнело, видимость за пеленой дождя не превышала двадцати метров. Мама запахнула на мне пальто, тщательно застегнула все пуговицы, Сала обмотала мне шею толстым шарфом. Они обнимали меня, сжимали в объятьях, оттягивая минуту расставания, и громко рыдали. По моим щекам тоже текли слезы…

Я вышел на пустынную улицу, миновал разбомбленные дома и, никого не встретив по дороге, оказался у стены гетто. Когда я перебрался на польскую сторону, дождь поутих, а когда подошел к вокзалу, он совсем прекратился. В насквозь промокшем отцовском пальто я уверенно прошел сквозь столпившихся у кассы людей и попросил билет в одну сторону — до города, который назвал Черняков. Предъявив фальшивое удостоверение, я заплатил за билет. Меньше чем через час поезд отбыл.

Я немного нервничал, но поездка прошла без приключений. В поезде было полно эсэсовцев, солдат и еще каких-то немцев в штатском. В дороге < лучилась только одна проверка документов, и мои бумаги не вызвали ни малейших подозрений.

Через четырнадцать часов поезд прибыл к месту моего назначения. Городок в Центральной Польше, где в прежние времена жили ремесленники и фермеры, теперь стал пограничным. Река, отделяющая немецкую зону от советской, была в каких-то трех километрах отсюда. Неудивительно, что на вокзале и центральной площади было полно немцев. Я счел за благо как можно быстрее покинуть опасное место.

Адам Черняков назвал мне только имя нужного человека, и найти его оказалось совсем не просто. В городе о нем никто не слышал. Я сообразил, что он, вероятно, живет в деревне, поближе к реке. После нескольких часов бесплодных расспросов я решил нанять извозчика и отправиться на поиски в сторону границы.

Через пару часов нашли фермера, который знал того, кого мы ищем. Пан Галина — так звали фермера — вызвался проводить меня к нему пешком. Я заплатил извозчику и отослал его обратно в город.

С паном Галиной мне повезло. Низкорослый, жилистый, добродушный, он оказался очень гостеприимным человеком. Уже вечерело, когда он привел Меня в свой простой дом на картофельной ферме и отменно угостил — большим куском хлеба с сыром, горячим чаем с медом. Со времени побега из лагеря на Висле это была первая настоящая еда, и я поглощал ее с наслаждением. Гостеприимство польского крестьянина казалось мне добрым предзнаменованием.

Когда я поел, пан Галина сказал, что человек, которого я ищу, живет в лесу неподалеку. Догадывался ли он, зачем мне понадобился этот человек? Думаю, догадывался. Но вопросов не задавал. Только когда мы выходили из его дома, неожиданно подарил мне пять злотых — мол, пригодятся…

Пройдя лесом около пяти километров, мы вышли к тропе, где пан Галина оставил меня — тропа приведет куда надо. Помахав мне рукой, он повернулся и исчез среди деревьев.

Я шел по тропе около получаса, пока не оказался на небольшом расчищенном участке у беленой хаты под соломенной крышей. Лес, поляна, домик — все это напоминало детскую сказку.

Когда я постучал в дверь на кожаных петлях, она тотчас же распахнулась. Передо мной стоял очень маленький пожилой человек, лет за шестьдесят, с белыми, как снег, волосами и длинными закрученными вверх усами.

«Кто такой, что надо?» — не очень гостеприимно спросил хозяин хаты. Я коротко объяснил, кто меня послал. Он прищурился и позволил войти. Внутри дом оказался по-деревенски простым, но довольно просторным, хотя там было всего две комнаты — что-то вроде гостиной с камином и спальня.

Первым делом хозяин заговорил о плате. Он ясно дал понять, что переправлять людей через границу — его работа. Сколько я готов заплатить? Когда я сказал — пятьдесят злотых, он рассмеялся мне в лицо. Я был молод и неопытен, даже представления не имел о цене такой услуги, но твердо знал, что должен экономить каждый злотый. После долгого торга мы сошлись на ста пятидесяти злотых. При этом мне показалось, что для него торг был не просто частью сделки, он получал от этого удовольствие.

После того как мы договорились о цене, он пред упредил меня, что нам придется ждать пасмурной погоды, а лучше и дождя. Всю неделю было солнечно, и когда погода переменится, неизвестно.

Безоблачное небо только через неделю стало затягивать тучами. Все это время я бездельничал, разве что торговался с хозяином из-за еды. Он кормил меня без изысков — откуда им было взяться? — но достаточно плотно. И за каждую трапезу называл несусветную цену, так что я уже не сомневался, что торг был его любимым развлечением. Как бы то ни было, недельный отдых и неплохое питание хорошо меня подкрепили, и когда наконец пошел дождь, я был готов к новым испытаниям.

Старик разбудил меня до рассвета, и я, надев отцовское пальто и рассовав по карманам свои пожитки, последовал за ним под дождь. Часа полтора мы шли лесом, пока не добрались до реки. За это время ливень сменился легкой моросью, а потом дождь и вовсе прекратился. Не доходя до берега, старик остановил меня.

Я хотел что-то спросить, но старик приложил палец к своим губам. Мы несколько минут простояли молча, он прислушивался, не звучит ли немецкая речь. Убедившись, что поблизости никого нет, он жестом велел следовать за ним по тропе, которая вывела на крохотную полянку. Совсем рядом тихо текла река. Занимался рассвет, и все вокруг реки было окутано серой пеленой. К берегу была привязана лодчонка с длинным шестом.

Старик пригнулся к самой воде и несколько минут не шевелился. Вдруг он указал мне на поверхность реки. Сначала я ничего не увидел, но приглядевшись, различил плот с несколькими темными фигурами. Оттуда доносились всплески воды.

Внезапно слева от нас раздалась пулеметная очередь, потом еще одна и еще — резкое пулеметное стаккато почти не прерывалось. Я бросил взгляд на плот и увидел вокруг него на воде красные пятна. Послышались громкие стоны, мне показалось, что стонет женщина. Пулемет продолжал молотить по плоту. Когда он умолк, никто уже не стонал. По воде растекалась кровь…

Я был до смерти напуган и не сомневался, что старик отменит операцию. Но на него пулеметный обстрел не произвел никакого впечатления. Мы еще минут десять подождали на берегу, а потом старик велел мне забраться в ялик и лечь. Я мгновенно выполнил приказ и плюхнулся на дно, залитое дождевой водой. Старик встал на корму и абсолютно беззвучно столкнул шестом ялик в реку.

Сначала мы плыли вдоль берега, чтобы уйти подальше от пулемета. Потом старик развернул ялик, и мы очень быстро пересекли реку, хотя каждая минута казалась мне бесконечной. Я весь дрожал, и признаюсь, не только от холода.

Как только мы достигли противоположного берега, старик тронул меня ногой и жестом приказал приготовиться. Едва лодка коснулась дна, я уже стоял на берегу, а старик отталкивался от него шестом.

Деревья подступали здесь почти вплотную к во де. Отдохнув с минуту, чтобы успокоить колотящееся сердце, я пошел в глубь леса. Двигаться надо было очень осторожно, иначе я рисковал нарваться на русского пограничника, который с перепугу мог меня и подстрелить.

Вскоре я вышел на поляну, где увидел двух солдат в мешковатой форме. Подняв руки за голову и выкрикивая известные мне русские приветствия, я пошел прямиком к ним Пока меня обыскивали, я пытался объяснить, кто я такой. Русский я учил в школе, но сейчас выяснилось, что от волнения нужные слова напрочь вылетели из головы. Наконец, похоже, солдаты поняли меня и показали жестами, что отведут к своему контрольному посту. Тут как раз засияло солнце, и, шагая по грязи между солдатами, я ощутил себя счастливейшим человеком на свете.

На КП меня продержали пару часов, после чего на небольшом черном автомобиле отвезли в Белосток. Машина остановилась возле местного отделения НКВД.

Сначала меня допрашивал очень толстый человек в очках, который довольно жестко требовал ответить на простые вопросы: кто я такой, сколько мне лет, откуда и зачем пришел, из какой семьи, кто остался дома и прочее. Одни и те же вопросы он задавал по нескольку раз, явно пытаясь сбить меня с толку и поймать на лжи. Это длилось не больше двадцати минут.

Потом толстяк внезапно исчез, и через несколько минут вошел высокий офицер, явно наделенный властью. Он тут же предложил мне любую помощь, был настолько доброжелателен и приветлив, что даже у меня, наивного мальчишки, зародились смутные подозрения. Когда же я поделился своими планами найти в Белостоке работу и вернуться за матерью и сестрой в Варшаву, он угостил меня папиросой и заверил, что сделает все возможное для безопасности и удобного размещения моей семьи.

Млея от признательности доброму русскому офицеру, я с идиотской улыбкой слушал его рассказ о прекрасных городах, где он поможет нам обосноваться, пока наконец не увидел перед собой лист бумаги с машинописным текстом. Офицер придвинул его ко мне и небрежно заметил: «Подписывайся на пять лет. Это все, что от тебя требуется».

При всей своей наивности и неопытности я сразу сообразил, что мне предлагается подписать. Я определенно не собирался вступать в Красную армию, и в то же время мне вовсе не хотелось вновь оказаться в немецкой зоне, вернуться в гетто.

Офицеру не потребовалось и минуты, чтобы прочитать мои мысли. Его отношение ко мне мгновенно поменялось. Сукин сын, паразит, враг народа, ублюдок, немецкий шпион!.. Мой слабый русский меня ограничивал, но все, что изрыгал этот недавно еще такой доброжелательный и вежливый человек, было понятно и без перевода. Наверное, его умению допрашивать позавидовали бы и немцы. Обрушив на меня весь свой запас ругательств и угроз, офицер внезапно успокоился и вновь ясно дал понять: если хочу жить и есть, то должен подписать бумагу о вступлении в армию.

Не сомневаясь, что все потеряно, я тем не менее спокойно спросил, могу ли получить пропуск в город. Я ожидал, что от этого вопроса офицер подскочит до потолка, но он не только согласился дать пропуск, но еще и рассказал, где можно найти еду и крышу над головой. Всю дорогу в город я, ошеломленный, раздумывал над внезапной переменой в его поведении. И не ведал, что с этим русским мне еще предстоит встретиться.

Прежде я не бывал в Белостоке, но этот городок, по польским меркам небольшой, с населением чуть больше сорока тысяч, показался мне знакомым. Булыжные мостовые, липнущие друг к другу низенькие каменные дома, лица людей, их привычная моему глазу одежда, их язык, на котором говорил и я, — все это было моим, польским, я шел к убежищу, куда меня направил офицер, и впервые за долгое время чувствовал себя в безопасности. Родители часто говорили, что коммунизм это зло, но сейчас на улицах города, где управляли коммунисты, я не замечал больших отличий от привычных с детства маленьких польских городов. Разве что ощущение каком-то суеты и спешки, разве что солдаты в незнакомой русской форме.

Побродив но Белостоку, и добрался до большого каменного здания старой постройки в одном из рабочих районов города. Маген Давид на входной двери свидетельствовал, что это синагога.

Внутри все помещения были заполнены беженца ми-евреями. Главный зал превратили в общежитие с тремя ярусами коек из конца в конец. Здесь рассели ли не меньше трех сотен человек. Стоял непрерывный гул: во всех концах зала люди разговаривали, играли в карты, пели, молились. И хотя узкие окна синагоги были открыты, из-за скученности стоял тяжелый запах. Вскоре ко мне подошли ответственные за расселение и порядок в общежитии. Я предъявил выданный в НКВД пропуск и получил место для ночлега. Сообщив время раздачи еды, меня предоставили самому себе.

Целый час я просто сидел, не двигаясь, на своей койке. Картина превращенной в ночлежку синагоги привела меня в уныние. Слишком уж это напоминало гетто, из которого мне с таким трудом удалось выбраться. Может быть, жизнь под русскими ничем не лучше, чем под немцами? Неужто я, сбежав оттуда, очутился в таком же месте? Все это представлялось полным безумием. Мне требовалось время, чтобы совладать со своими эмоциями, разобраться в происходящем.

Вечером я, как и остальные, встал в очередь на временную кухню, устроенную в подвале. Мне дали видавшую виды оловянную тарелку с картофельным (из настоящей картошки!) супом, ломоть черного хлеба и кусок соленой свинины.

Ужин показался мне удивительно вкусным. Вычистив миску последним кусочком хлеба и съев его, я почувствовал себя почти счастливым. Я сбежал от нацистов. Меня досыта накормили. На дверях нет замков. Утром я выйду на улицы Белостока свободным человеком.

Несмотря на постоянный гул в зале и спертый воздух, я рано лег на свою лежанку, мгновенно заснул и проснулся только к самому завтраку. Быстро проглотив чай с хлебом, я вышел на улицу и двинулся к центру города. Не представляя, что буду делать дальше, я решил обратиться за советом к евреям — не к бездомным, которых, как и меня, временно приютили в ночлежке, а к евреям здешним, у кого есть свое жилье и работа.

Миновав несколько кварталов, я не обнаружил никаких признаков ни синагоги, ни еврейского района. Во всех польских городах евреев полным-полно, значит, я просто попал не в тот район. И, увидев католическую церковь, я решил войти и спросить, в каком направлении мне двигаться.

Поднимаясь по пяти каменным ступеням перед широкими дверьми, я удивился, отчего перед входом в храм так грязно. Лестницу толстым слоем покрывала грязь, похожая на затоптанный навоз. Когда я открыл дверь, то увидел нечто невероятное: церковь была превращена в конюшню! Вместо скамей и алтарного убранства между деревянными перегородками стоя ли лошади, несколько десятков лошадей, И все ото под большими витражными окнами…

Конюшня в храме меня потрясла. Да, католики в мши стране всегда преследовали и унижали евреев, но я родился в Польше, и католическая обрядность, уважение к ней. были глубоко укоренены во мне. Я подумал тогда, что на такое святотатство вряд ли реши лип, бы даже оккупанты немцы.

Пройдя еще несколько улочек, я набрел наконец на квартал с явно еврейским населением. Я подходит к мужчинам и женщинам, пытался заговорить, но люди испуганно отворачивались. После нескольких безуспешных попыток я понял, что и здесь, в Белостоке, люди тревожны и подозрительны, как и в оккупированных немцами городах.

Около полудня я зашел в булочную. Ее хозяин по фамилии Розенберг, веселый толстый человек лет пятидесяти пяти, в отличие от других местных евреев, встретил меня приветливо, а когда я поведал ему свою историю, проявил неожиданное радушие.

Пока мы стояли и разговаривали, я глаз не мог оторвать от широкого прилавка с витриной, за которым виднелась большая печь. Она источала сумасшедший аромат свежеиспеченного хлеба и пирожных, от которого у меня закружилась голова. Заметив мое состояние и поняв его причину, хозяин немедленно предложил закрыть булочную на обед и попробовать его выпечку. Друг их покупателей в булочной в это время не было, так что Розенберг быстренько опустил жалюзи перед дверью, запер ее и вывесил на окне табличку «закрыто». Мы уселись за кухонный стол, хозяин достал свежий белый хлеб, настоящее сливочное масло и холодное молоко. Я набросился на угощение. Розенберг улыбался и все подкладывал хлеба. При атом он подробно расспрашивал меня о маме и сестре, о переходе границы и допросе в НКВД. Потом он немного подумал, заложил руки за голову и заговорил.

«Самое главное, — сказал он, — не вляпайся ни в какие политические дела. Русские от этого просто бесятся. Что бы ты ни сказал — пропал. Поэтому ни с кем не заговаривай, кроме хорошо знакомых. Во-вторых, избегай всякого упоминания о немцах. От этого они бесятся тоже. Третье, — продолжал Розенберг, — особо не умничай, но и не веди себя как идиот. В общем, ничем не выделяйся, не высовывайся. Просто держи нос по ветру, и все будет в порядке». — и он рассказал несколько истории о людях, которые не следовали его советам. А я слушал да ел.

Пора было открывать булочную Когда я собрался уходить, Розенберг обнял меня и, сунув мне в руку десять рублей, пожелал удачи. Он добавил, что в нормальных обстоятельствах взял бы меня жить к себе, но теперь он уверен — скоро в Белостоке будут немцы, поэтому сам собирается вместе с семьей поскорее убраться в более безопасное место.

Вернувшись в старую синагогу, я принялся обдумывать сказанное Розенбергом, слухи, разговоры в ночлежке. Меня постоянно преследовали мысли об оставленных в гетто родных. Чтобы вызволить их, надо раздобыть деньги. А все в ночлежке сходились в том, что лучшее средство для этого — свое дело. Как я понимал, другого пути не было. А главная опасность заключалась в русских. Мне уже не раз говорили, как они беспощадны ко всему, что похоже на рыночные отношения.

Что ж, дело так дело. Несколько дней поразмыслив, я пришел к решению, которое представлялось мне идеальным. На подаренный Розенбергом червонец я купил несколько сапожных щеток и шесть банок гуталина, чтобы открыть первое в своей жизни собственное дело — чистку обуви. Это казалось мне безопасным, поскольку речь шла не о торговле, а об услуге, так что меня нельзя будет обвинить ни в чем, что связано с черным рынком. И еще я посчитал чистку очень выгодном бизнесом: в городе ни одного чистильщика, зато солдатни и офицеров в грязных сапогах полным-полно. Без клиентов не останусь.

Я не разочаровался в своем решении и за несколько дней развернул бизнес на пределе своих возможностей, пристроившись на большой площади напротив штаба — Красной армии. Почти все, входящие и выходящие оттуда, были в армейских сапогах. После знакомства с моими щетками многие подходили ко мне ежедневно.

За две недели я заработал больше двухсот рублей, чем очень гордился, даже не из-за заработка, а потому, что оказался таким деловым и сообразительным. Правда, меня несколько тревожило отсутствие других чистильщиков, но я решил чти просто я самый умный и деловой. Полагая, что вскоре у меня появятся конкуренты, я стал работать как сумасшедший — надо было, побыстрей скопить денег, чтобы вызволить родных из гетто. В дождь и вёдро, утром, в обед и вечером я чистил сапоги и за месяц собрал больше пятисот рублей

Увы, совсем скоро я узнал, почему никто, кроме меня, не занялся столь выгодным гешефтом. Однажды около двух часов ночи меня грубо стащили с койки двое чекистов в мешковатой форме. Очутившись на полу, я спросил, в чем дело. Ответом были пинки в зад и в пах, отчего я не мог разговаривать несколько минут. Когда я, кряхтя и постанывая, вновь встал на ноги, мне дали мудрый совет: не задавать вопросов. Я послушно закивал, схватил свои пожитки и молча пошел за чекистами.

На армейском грузовичке меня привезли туда же, где и началась моя белостокская эпопея. Через несколько минут появился мой старый знакомый, рослый офицер НКВД. Он улыбнулся мне, узнав, и спросил, как дела. Не дожидаясь ответа, он строго, по-отечески объяснил, что я, щенок, занимаюсь незаконной деятельностью. В Красной армии все, от генералов до рядовых, сами чистят свои сапоги. Это социализм в его лучшем виде, сказал он. Подрыв такого порядка означает подрыв социализма. И добавил, что в штабе крайне недовольны тем, что красноармейцы и даже командиры прибегают к моим услугам.

Я попытался оправдаться своей неосведомленностью по части социализма, но он только покачал головой и снова улыбнулся. Указав на стул в коридоре, он велел ждать.

Когда меня впервые привели в это здание, я трясся от страха — был наслышан о том, что творят с людьми в НКВД, как много общего у этой русской службы с гестапо. Теперь же, после едва ли не ласкового обращения офицера, я решил, что в худшем случае у меня отберут заработанные деньги. Поэтому я спокойно сидел на жестком деревянном стуле и, как было велено, ждал.

До той поры я был убежден, что в искусстве заставлять людей ждать немцам нет равных. Однажды слышал о человеке, который в Варшаве прождал три часа, пока ему выдадут продовольственную карточку. Ну что ж, в этом деле немцы могут поучиться у русских. Я просидел как раз три часа до восхода солнца. Время от времени кто-то проходил мимо, не обращая на меня никакого внимания. Только раз, когда я встал со стула, чтобы размяться, ко мне тотчас подошел здоровенный тип и произнес несколько коротких слов, из которых я понял, что мне лучше сидеть на месте и не рыпаться.

Настало утро. После ночного избиения меня мучила сильная боль в почках. Мочевой пузырь был переполнен. Где-то к середине дня, когда терпеть, казалось, уже не стало сил, я задумался, как сильно меня изобьют, если я помочусь в углу…

Наконец пришли два новых энкавэдэшника и отвели меня на вокзал. Перед железнодорожным составом они втолкнули меня в толпу испуганных людей и ушли. Вооруженные русские в штатском грубо загоняли нас в вагоны. Мне пришло в голову, насколько обстоятельнее вели себя немцы, загружая заключенных в теплушки. Они строили людей в шеренги, считали и пересчитывали, а русские просто отделяли от толпы на глазок около сорока пяти человек и заталкивали в вагон, Здешние охранники обходились без форменной одежды, да и вообще в их поведении не замечалось военной дисциплины. Зато уверенность в себе, сила и упоение властью чувствовались, да еще как! На лицах охранников столь же отчетливо читались жестокость и беспощадность, как испуг и растерянность на лицах арестантов.

Меня втолкнули в уже полный вагон и закрыли дверь. В темноте я едва различал силуэты копошившихся вокруг, пытавшихся пристроиться у дощатых стен теплушки мужчин. Я попытался расспросить их, куда нас повезут, но, похоже, никто этого не знал.

После долгого ожидания старый паровоз, попыхтев и покряхтев, дернулся и медленно тронулся с места. Одна за другой лязгнули вагонные сцепки, и товарняк поехал. Я посмотрел вокруг на испуганные лица своих спутников и почувствовал, что ничего хорошего нас впереди не ждет.

Поезд едва полз, не быстрее двадцати пяти километров в час. Через щели в грубо сколоченных стенах теплушки можно было видеть зеленые поля и редкие поселки, мимо которых мы проезжали.

Дважды в день поезд останавливался, и нам давали похлебку и хлеб из передвижных кухонь. В вагоне не было параши, так что приходилось терпеть до очередной остановки на кормежку. Я к этому был привычен, но у многих дотерпеть не получалось. Один старик вообще страдал недержанием, и через несколько дней пути от него так пахло, что ему пришлось выделить целый угол вагона. Вскоре он умер.

Вместе с нами в теплушке ехал русский охранник, флегматичный крестьянский парень в солдатской форме. Его явно тяготили обязанности вагонного тюремщика, с нами он не разговаривал, все время сидел в одном месте, только время от времени вставал и вышагивал по вагону, как бы проверяя, не отстал ли кто.

Поначалу я ожидал, что дорога займет, как это было у немцев, всего несколько дней. Однако по прошествии недели стало ясно, что нам ехать и ехать. Поезд еле двигался, а на остановках царила жуткая неразбериха, из-за чего состав долгие часы простаивал. Так что за время пути я хорошо прочувствовал разницу между немецкой организованностью и русской безалаберностью, но так и не решил, что для нас, арестантов, лучше. Одно было ясно: несмотря на малую скорость, едем мы очень далеко. Города и поселки стали встречаться все реже и реже. Бесконечные поля уступали место лесным чащам. Мы ехали уже полтора месяца, за это время так похолодало, что нам приходилось прижиматься друг к другу, чтобы согреться. Очевидно, мы уже были в Сибири.

Наконец состав встал, и нас высадили. Мы очутились в маленьком бесцветном поселке, окруженном густым хвойным лесом. Земля укутана толстым слоем снега. Серенькие дома сплошь деревянные, а все место напоминало городок из американского вестерна.

Со станции нас привели прямо в местный отдел НКВД, который находился в таком же деревянном доме, как и все остальные, и выстроили во дворе. Через несколько минут появился маленький серый человек в очках и, вскарабкавшись на принесенный одним из солдат деревянный ящик, обратился к нам с короткой речью. Он сказал, что нас отобрали и привезли сюда поработать на благо родины-матери, что мы должны трудиться честно и самоотверженно, тогда рано или поздно наши мечты сбудутся и мы станем настоящими полноправными советскими гражданами.

После напутственной речи нам выдали старые телогрейки, что пришлось очень кстати, и погнали по заледеневшей грязной дороге — главной улице поселка. Пройдя километров восемь-девять, мы очутились среди полуразвалившихся крытых соломой кирпичных бараков вокруг нескольких деревянных строений административного вида. Нас разбили на группы по пятнадцать человек и распределили по баракам со спертым воздухом. Внутри пропахший дымом барак был разделен на две неравные комнаты. Большая — с деревянными, устланными соломой полатями от одной стены до другой — служила казармой. В другой комнате стоял грубо сколоченный стол с лавками, там же была большая каменная печь и место для приготовления еды. Жилье довольно примитивное, но благодаря печи в нем удавалось поддерживать тепло.

В бараках мы не задержались. Бросив вещи, у кого они были, мы пошли в сарай, где нам выдали инструменты — на бригаду из четырех человек двуручная пила и четыре топора. Через полчаса мы уже валили лес — огромные толстые деревья; чтобы спилить такое, порой уходило два-три часа.

Очень скоро мы приспособились к рабочей рутине. Охранники, вечно недовольные, вечно матерящиеся русские солдаты, выгоняли нас из бараков в половине шестого утра, а после завтрака и переклички гнали в лес. В обед нам давали хлеб, а после целого дня работы мы шли в барак, где получали горячий ужин. Надо сказать, что при всей простоте и скромности здешней кормежки в этом лагере мы никогда не оставались голодными.

Только воскресенья проходили иначе: после короткой поверки мы были предоставлены сами себе. А дважды в неделю нас заставляли слушать уроки коммунизма.

Я был молод, и все мне было нипочем. Тяжелый физический труд на свежем воздухе да плотная еда — это прибавляло мне сил, но никак не располагало к хорошему настроению и бодрости духа. Напротив, с каждым днем я становился мрачнее, все больше тосковал по оставленным в Варшаве матери и сестре.

Я стал задумываться о побеге. Вокруг лагеря не было колючей проволоки, и уйти было просто. Но идти некуда. Стоял нестерпимый холод, а единственным местом, где можно было не замерзнуть, оставался для меня и моих товарищей по несчастью маленький поселок с отделением НКВД и железнодорожной станцией, которая лишь призрачно связывала нас с миром.

Словом, не было никакой надежды выбраться. А тут еще меня внезапно свалила болезнь. Как-то утром я проснулся в страшном ознобе. Руки так тряслись, что я не мог удержать кусок хлеба. Но солдат-охранник заявил, что от работы в лесу мне станет лучше и выгнал из барака. В этот день меня поставили к пиле, которая все время выпадала у меня из рук. Тут уж мое состояние стало очевидным и для охранника. Он отправил меня в контору. В маленьком, на четыре койки, лазарете мне измерили температуру. Аж за сорок!

Наш лагерь обслуживал врач из поселка, который отвечал сразу за четыре соседних лагеря. Поскольку лекарств не было и в помине, он прописывал больным отдых и усиленное питание. Во время осмотра я рассказал ему свою историю, которая ничуть его не заинтересовала. Во всяком случае, услышал я от него не более пары слов и, кроме его имени, ничего не узнал. Звали его Иван Смирнов.

От соседей по бараку, которые меня навещали, я узнал о переменах в лагере. Несколько человек из нашего барака вдруг куда-то перевели, здесь нас осталось только шестеро.

Через несколько дней меня навестил офицер НКВД и предложил отправить меня домой. Надо только подписать одну бумагу, контракт с ленинградским заводом боеприпасов, всего-то на пять-десять лет. Памятуя о своем белостокском опыте, я отказался и, как и тогда, был осыпан отборнейшей руганью из того же репертуара. Вдобавок энкавэдэшник заверил меня, что из Сибири я выберусь только вперед ногами. После этого настроение у меня никак не улучшилось.

И тут снова пришел доктор Смирнов. На сей раз он основательно, с головы до пят, меня осмотрел после чего впервые заговорил со мной. Оказывается, он чистейший еврей и говорил на идише, а его отец до революции был раввином, но об этом никому ни слова А потом, повесив на шею фонендоскоп, он спокойно спросил: «Товарищ Липман, домой хочешь?» От изумления я не смог ничего ответить. Тогда он наклонился ко мне и зашептал: «Ты на самом деле не так уж сильно болен, но я им скажу, что твоя болезнь очень опасна, и отправлю тебя домой. Идет?» Я чуть не подпрыгнул, чтобы поцеловать его, стал многословно благодарить, а доктор только приложил палец к губам, повернулся и ушел.

Почти целую неделю я провалялся в сильнейшем волнении. Доктор не возвращался, и желание ему верить боролось во мне с подозрением, что это была всего лишь скверная шутка.

Наконец Смирнов вернулся. Улыбаясь, он спросил, готов ли я к отправке. Когда я радостно закивал, он протянул мне какие-то бумаги и попросил подписать. Я вздрогнул — опять какой-то контракт?! Нет, это действительно была справка о выписке из госпиталя с заключением о моей полной непригодности для тяжелых работ. Доктор торопился, и я успел только пожать ему руку.

Меня освободили в первый вторник сентября 1940 года. Пришлось идти несколько километров до города, чтобы в конторе НКВД получить необходимые проездные бумаги и билет на поезд. С того момента, как я встал с больничной койки и пока не вышел от энкавэдэшников, я на всякий случай изображал из себя умирающего, шел, согнувшись в три погибели, мямлил, отвечая на вопросы. Только дрожь в коленках была настоящей, она не прекращалась, пока я не вышел на улицу, зажав в кулаке билет.

На безлюдной станции не у кого было спросить, когда придет поезд. Я решил не рисковать и ждать на месте, никуда не отлучаясь. Вскоре появился огромный русский, а может, и не русский — своими ярко выраженными азиатскими чертами он сильно смахивал на Чингисхана. Закутанный в широченную шубу, он казался громадным медведем из леса. К тому времени я изрядно поднаторел в русском, и мне захотелось поговорить с гигантом, который, несмотря на грозный вид, оказался весьма дружелюбным. Его звали Саша, он направлялся домой в Узбекистан навестить своих трех жен. Я так и не понял, что он делал в Сибири, но он был явно при деньгах. Помимо увесистого брюха, дорогой шубы и трех жен, что свидетельствовало о Сашиной состоятельности, у него были и другие ценности, как выяснилось, когда мы сошлись поближе и, можно сказать, подружились. Хранил он их, в том числе и золото, в специальном кошельке, привязанном к гениталиям. Я ужасно смутился, когда Саша вознамерился показать мне свои сокровища.

Впрочем, наша долгая беседа касалась отнюдь не только материальных ценностей. Саша поведал мне о своей родине и своем народе, о его жизни и обычаях, в том числе и многоженстве. Я рассказал ему о моей Варшаве, о постигшей ее страшной беде, о голоде в гетто, о моих близких. Когда говорил об отце, о его голодной смерти, Саша молча положил мне руку на плечо

Около десяти вечера пришел Сашин поезд. Мы обнялись, как братья. На подножке вагона мой новый друг вынул из чемодана небольшой мешочек и протянул его мне. Когда поезд ушел, я развязал тесемки и обнаружил сахар, хлеб, кусок свинины и газетный сверток с табаком. Надо ли говорить, как пригодился мне этот подарок в долгой дороге домой

Мой поезд пришел под утро. К тому времени я ужасно замерз и чувствовал себя совершенно разбитым. После всего, что я прошел, после вонючих, битком набитых теплушек старый пассажирский вагон с деревянными полками вместо сидений показался мне пульмановским. Я немедленно растянулся на полке и заснул.

Дорога до Белостока растянулась почти на два месяца. Поезд двигался так же медленно, как тот, что вез меня в Сибирь. Он надолго останавливался на каждой станции, чтобы подобрать новых пассажиров и какие-то грузы. Иногда меняли паровозы. Случалось, не хватало угля и приходилось ждать, пока его подвезут, бывали и другие проблемы. В некоторых городах мы стояли по два-три дня. Со временем поезд стал общим домом для большой пассажирской семьи. Все перезнакомились друг с другом и вскоре стали делиться семейными секретами, рассказывать анекдоты и, как водится, всевозможные дорожные истории. Я оставался в стороне и не участвовал в дорожном трепе. Мне наяву снилась моя семья, я мечтал воссоединиться с ней. Прошло так много времени, расстояние между нами было так велико, что я начал забывать об ужасах, пережитых в оккупированной Варшаве. Я представлял себе, как снова окажусь на маминой кухне, поедая картофельные оладьи, как мы с Салой весело несемся по улицам какого-то незнакомого мирного города. Эти радостные картины и ощущение беззаботности от неспешной езды в старом поезде убаюкивали, успокаивали меня, отвлекали от тревожных мыслей.

Реальность вернулась, когда я наконец снова очутился в Белостоке. Город выглядел вроде бы прежним, только атмосфера беспокойства, ожидания чего-то страшного, что вот-вот произойдет, ощутимо сгустилась. Люди нервничали сильнее, чем раньше. В убежище, в старую синагогу, набилось еще больше народу. Военные маневры вдоль границы согнали в Белосток людей из окрестностей.

Вскоре после возвращения я пошел в булочную Розенберга узнать, что происходит в городе, и спросить совета, что мне делать. Розенберг встретил меня с распростертыми объятиями, он был мне очень рад и хотел выговориться. За чашкой чая он рассказал, что жизнь в городе становится все хуже и хуже, что атмосфера тревоги, ожидание катастрофы — отнюдь не плод моей фантазии. Русские войска продолжают стягиваться, охрана границы усиливается. Сам он, как только получит необходимые бумаги от НКВД, двинет отсюда подальше.

Вечером Розенберг закрыл булочную, и мы отправились к его другу, который жил в нескольких кварталах оттуда. Друг вызвался переправить меня через реку. Он тоже оказался толстяком, но в отличие от Розенберга не столь приветливым. Его грубая физиономия не вызывала ни малейшей симпатии. Если бы не Розенберг, я бы никогда такому не доверился.

За переправу человек Розенберга запросил 25 рублей. Деньги у меня были — русские, должно быть, по своему разгильдяйству не тронули заработанное мною на чистке сапог. Так что я сразу заплатил перевозчику в качестве задатка половину запрошенной им суммы. И он обещал переправить меня на тот берег при первой же непогоде.

Стояла зима, и долго ждать мне не пришлось. На следующей неделе разразилась зимняя буря, засыпавшая оба берега серой изморосью. Рано утром я улегся в лодочку перевозчика и, пока он отталкивался шестом от дна реки, смотрел на удаляющиеся деревья русского берега.

Мы пере правились быстро и без приключений. Через несколько минут я уже стоял на немецкой стороне и смотрел вслед проводнику