Однажды, выйдя солнечным холодным утром из дома, я увидел нечто необычное. В соседнем квартале между двумя зданиями на другой стороне улицы рабочие строили стену. Вокруг не видно было ни охранников, ни полицейских, что уже было странным. Стена вырастала прямо посреди двора. Несколько минут я смотрел на каменщиков-поляков, затем спросил их, что они делают, но они, буркнув что-то в ответ, продолжали свое дело: укладывали серые шлакоблоки впритык, прочно, но не слишком аккуратно. Этих каменщиков явно не заботил внешний вид выраставшей стены

Когда я вернулся туда после обеда, каменную полосу уже протянули вдоль всего квартала, а кусок, что я видел утром, был почти закончен и возвышался примерно на три с половиной метра. Пока я глядел на стройку, рабочие стали вмуровывать в раствор по верху стены битое стекло, что еще больше озадачило меня Я проследил линию стены, которая извивалась между домами до конца квартала и заворачивала за угол. Пока в атом не проглядывалось никакой системы В одних местах она шла прямиком от одного фасада к другому, и друг их окружала дом, как бы оставляя его в каменном мешке Я не понимал смысла и назначения стены, но ощущал в ней что-то зловещее.

Работа продолжалась почти два дня, после чего я отправился на другую сторону еврейского района и увидел там такую же стройку. И вдруг до меня дошло: еврейские кварталы окружают стеной. В ней материализовались все мои дурные предчувствия и страхи, которые мучили меня со дня вторжения. Немцы постепенно лишили нас нормальной, привычной жизни, а теперь заточают нас в большую тюрьму.

Надо было что-то делать, спасать семью, удирать из Варшавы, ставшей для евреев тюрьмой. Дома я рассказал отцу о стене и о своей уверенности в том, что нас ожидает, со всей страстью убеждал его бежать, отец терпеливо выслушал меня, а когда я закончил, попытался найти бреши в моей аргументации. Ну мало ли для чего строят стену, почему обязательно ее придумали немцы… И главное: как бежать, куда бежать?

Поговорив с мамой и убедившись, что она разделяет настроение отца, я разозлился на родителей, на всех, кто позволил этому произойти, кто, не протестуя, не оказывая сопротивления, смирился с тем, что нам готовили немцы. Я был молод, впечатлителен, мне было достаточно увиденного, чтобы понять, что мир, который мы знали, уже никогда не вернется. И меня не оставляла решимость действовать — спастись, спасти своих близких.

На следующей неделе всем еврейским семьям было приказано зарегистрироваться в Общине. Я пошел туда, представляя своих родителей и сестру. Выполнив необходимые формальности, я поднялся по лестнице к кабинету председателя Общины, старого друга нашей семьи пана Чернякова.

Здесь царила деловая суматоха. Сновали туда-сюда влиятельные люди Еврейской общины, сбивались в кучки, спорили. Было ясно: что-то готовится. Я ломая голову, как подступиться к совершенно задерганной секретарше, но вдруг из кабинета вышел сам председатель и заметил меня.

Адам Черняков, невысокий, коренастый, широкоплечий, производил впечатление уважаемого отца большого семейства. Мой отец дружил с ним еще в школе. Хотя их пути потом разошлись и встречались они не так часто, дружба сохранилась. Пан Адам никогда не забывал ни меня, ни мою сестру. Приходя к нам, он заключал нас в свои медвежьи объятия, а в карманах у него всегда было припасено для нас печенье. Мы подросли и обходились без его гостинцев, но исходившую от него теплоту по-прежнему ощущали и радовались, когда он приходил к нам на ужин.

С момента немецкого вторжения никто из нас Чернякова не видел. Суровый седеющий мужчина, жестом пригласивший меня войти в кабинет, разительно отличался от пана Адама, которого мы привыкли видеть у себя дома. Благодаря прорезавшим лицо глубоким морщинам он выглядел хмурым, даже суровым. Понятно было, какой груз проблем лег на его плечи, какое напряжение он испытывал.

Просторный, скромно обставленный кабинет был завален папками и документами. Их горы громоздились на столе, на стульях, даже на полу. Черняков освободил для меня место на диване. Несколько минут он задавал вопросы о семье, потом спросил, что может сделать для нас. Я рассказал о попытке побега, об обыске у нас дома, о том, что мне не удается убедить отца еще раз попытаться бежать из Варшавы. Черняков, не перебивая, слушал, а когда я закончил, мягко положил руку мне на плечо.

«Беник, наступили тяжелые времена для нашего народа. А худшее еще впереди. Если у нас есть хоть какая-то возможность уехать отсюда, воспользуйтесь ею. — Он умолк на минуту, как бы в раздумье. — Твой отец в очень тяжелой ситуации. Как и все мы… — Он вздохнул. — Он порой может быть очень упрямым. Я слишком хорошо его знаю. — Он встал и подошел к столу. — Я дам тебе кое-что, чтобы убедить его».

Пан Черняков написал короткое письмо, запечатал его в конверт и отдал мне.

«Передай это отцу, — сказал он, провожая меня к двери, — это… может изменить положение».

Я в нетерпении побежал домой. Отец сидел один в гостиной. Когда я сказал ему о своем визите к Чернякову, он рассердился, отругал меня за самовольство, а потом велел дать ему письмо и принялся читать. Прочитав несколько строк, отец устало посмотрел на меня и попросил оставить его одного.

Когда почти через час он наконец вышел, то ни словом не обмолвился ни о письме, ни об отъезде…

Стена стояла уже несколько недель, и поиски пропитания стали моей главной заботой. Достать в гетто хоть что-нибудь стало безумно трудно. Не легче и за его пределами. Неуклонно росли цены в магазинах, за считанные недели исчезли картошка и мясо, раздобыть еды на всю семью можно было лишь на быстро разросшемся черном рынке.

Нам пришлось резко сократить свой рацион, обеды теперь ограничивались супом и хлебом. Поначалу к этому трудно было привыкнуть. До тех пор я никогда не знал голода. Теперь же постоянный голод пугал и деморализовал нас всех.

Думаю, тяжелее всех приходилось отцу. Он был очень крупным мужчиной и всегда ел за двоих. Теперь ему приходилось ограничиваться тем немногим, что удавалось достать. И еще я знал, что он страдает вдвойне помимо постоянного голода он испытывал стыд, что не может накормить семью.

Я ненавидел торговцев черного рынка за чудовищные цены, но иного выхода не было — за продуктами приходилось выбираться в польскую часть города, что поначалу было относительно легко. Какое-то время еще оставались разрывы в стене, а немцы охраняли их не особенно рьяно. Я снимал повязку с Маген Давидом и пробирался через один из пустующих домов на границе гетто в повседневную варшавскую жизнь за стеной.

В те недели мне еще удавалось приносить домой что-то из самого необходимого. Но деньги таяли, и черный рынок становился мне не по карману. Я принялся искать знакомые польские семьи и просить у них поделиться сэкономленной едой. И несмотря на враждебность поляков, на готовность большинства из них сдать еврея немцам, неожиданно для меня нашлось много добрых людей, которые давали мне какие-то продукты, зачастую бесплатно.

Но возникли новые трудности. Вскоре педантичные немцы заделали почти все дыры в стене и выставили постоянную охрану. Нескольких евреев застрелили при попытке выйти из гетто. Я оставался едва ли не последним из сотен тех, кто решался добывать пропитание за стеной. Тут все зависаю от изобретательности, терпения и везения. И я решил прорыть туннель в город.

Тщательно изучив за неделю стену в нашем квартале, я выбрал наконец место, где рядом стоял сарайчик для инструментов. На другой стороне стены были оставшиеся после бомбежек развалины. Из этого сарайчика я и начал копать по ночам тоннель на волю.

Комендантский час немцы соблюдали строжайшим образом, стреляли в каждого, кого замечали на улице в неположенное время. Чтобы свет от свечи не выдал меня, я повесил на дверь сарайчика одеяло. Была еще проблема: мама волновалась, когда меня не было дома по ночам, но я уверил ее, что ночую у друзей, и продолжал свою ночную работу.

За несколько ночей мне удалось прорыть короткий лаз под стеной, выходивший прямо в развалины напротив. Туннель длиною чуть больше двух метров получился очень узким, протиснуться через него с большим пакетом было нелегко. Увы, эта проблема довольно быстро сама собой исчезла: деньги у нас были на исходе, купить еды удавалось все меньше и меньше, и вскоре пакеты с закупленной провизией стали совсем тощими…

Построив стену, немцы начали сгонять в гетто тысячи евреев со всего города. Огороженный район был меньше довоенной еврейской части Варшавы, поэтому с самого начала здесь возникла большая скученность. Когда же стали прибывать беженцы, это стало настоящей катастрофой: в гетто скопилось около полумиллиона евреев. Немцы возложили на Еврейскую общину ответственность за обеспечение этой массы людей жильем, появились ордеры на жилую площадь. Порой семья из десяти человек теснилась в одной маленькой комнате.

Нам хоть немного повезло. Еще до потока беженцев мы перебрались в небольшую квартирку над отцовским магазином. Хотя нам и пришлось часть ее уступить, у нас остались две комнаты и кухня. Так что жили мы по сравнению с другими не так уж и тесно. Но голодали, как все.

Мучительный голод не отпускал ни на минуту. Я слышал, как плачут мама и сестра. Мы же с отцом переносили голод молча, осознавая безвыходность нашего положения.

В это время при полной недоступности еды для большинства обитателей гетто здесь стали появляться рестораны и ночные клубы для людей, внезапно разбогатевших на подпольной торговле. Одно из самых известных мест такого рода находилось недалеко от нашего дома в старом здании сберегательной кассы Его внешний вид не выдавал ничего необычного, не все даже замечали маленькую вывеску «ресторан» над дверью. Никто из моих знакомых никогда не был внутри, но ходило множество слухов о роскошном меню и доступных красотках.

Однажды, проходя мимо этого здания, я невольно остановился как вкопанный. Не помню, какие волшебные запахи доносились из ресторанной кухни, но мне почудилась большая тарелка жареного мяса с картошкой. Желудок свело. Ноги сами понесли меня к ресторанной двери, возле которой я остановился, вспомнив, что в карманах у меня пусто. И тут пришло чисто импульсивное решение. Я поспешил домой.

Не сказав никому ни слова, я нагрел воды и принял ванну. Затем облачился в свой лучший костюм. Пока я приводил себя в порядок перед зеркалом, мама с сестрой стояли за моей спиной, недоумевая, куда я собрался. Я улыбнулся им и вышел, сказав, что скоро вернусь.

С наигранным спокойствием, стараясь выглядеть благополучным и достаточно искушенным, я вошел в ресторан. Столики здесь стояли посередине просторного зала, вдоль одной стены располагались мягкие кожаные диваны, по другую сторону — длинная стойка бара с зеркалом на стене. Прежде чем сесть, я прошелся по обставленному дорогой мебелью помещению и поднялся по деревянной лестнице на верхний этаж в банкетный зал. Он был пуст. Я быстро развернулся и спустился вниз.

Часть столов была занята обедавшей публикой. Направляясь к выбранному столику, я заметил, что хозяин и официанты оценивающе разглядывают меня. Стараясь выглядеть как можно более уверенным, я сел.

Мой столик обслуживал носатый официант пронырливого вида в очках. Еще раз внимательно осмотрев меня, он что-то сказал хозяину и снисходительно обратился ко мне: «Покажи-ка деньги, парнишка». Я, как умел, изобразил на лице наглую уверенность, вспомнив героев Кларка Гейбла, и посмотрел прямо в глаза носатому: «Ты с кем разговариваешь? Я плачу после обеда, а не до».

Мы молча смотрели друг на друга. Мои ноги под столом, как на старте, были готовы к немедленному бегству. Официант взглянул на хозяина, тот кивнул. Носатый снова повернулся ко мне и, смерив меня весьма неприязненным взглядом, стал излагать содержание меню.

Я заказал полный обед.

На первое была большая тарелка куриного супа с клецками из мацы. Никогда я не ел такого вкусного супа и едва сдержался, чтобы не допить остатки через край тарелки. Я видел, что проныра-официант не спускает с меня глаз.

Закуску он принес после супа, что нарушало обычный порядок блюд, но я решил не протестовать. На выбор были предложены фаршированная рыба и печеночный паштет. Я умял и то и другое.

После закусок мне пришло в голову выпить водки для аппетита, хотя с ним было все в порядке. Чем больше я ел, тем лучше себя чувствовал, и чем лучше себя чувствовал, тем больше хотелось есть.

На второе подали жареные ребрышки с картошкой. Пока я с ними управлялся, в ресторан вошел невысокий мужчина, который пел себя как-то неуверенно и нервно. Он робко присел за столик неподалеку от меня.

Проныра подошел к нему и поинтересовался наличными. Нервный посетитель что-то промямлил в ответ, и официант подал знак хозяину. Только сейчас, когда тот поднялся на ноги, я как следует разглядел этого здоровенного мужика, похожего на профессионального боксера. Он направился к столу в сопровождении типа со шрамом на лице, который, должно быть, служил вышибалой. Они нависли над маленьким оробевшим посетителем и потребовали показать деньги. Когда тот тоненьким голоском признался, что денег у него нет, вышибала схватил его за плечи, приподнял и залепил несколько затрещин. Хозяин придержал стол, чтобы тот не опрокинулся, а пронырливый официант заново расставил приборы. Через несколько секунд вышибала схватил беднягу за шиворот и вышвырнул из ресторана.

Я понимал, что и со мной такая же развязка неизбежна, и решил идти до конца. Заказал и быстро съел вторую порцию ребрышек, уже с трудом нашел место для слив и изюма со сливками. Теперь, ковыряясь ложечкой во фруктах, я обдумывал свои шансы и возможности. Пронырливый официант явно меня невзлюбил и только ждал случая, чтобы подтвердить свое первоначальное мнение обо мне. Я встал и направился в уборную.

Глянув в выходившее на улицу окошко уборной, я заметил топтавшихся на тротуаре двух подозрительных типов. Я вернулся к своему столику и стал доедать десерт, который мне больше не казался таким уж вкусным. Посмотрев на угрюмое лицо хозяина, я понял, что до развязки остаются считанные минуты. Я вновь отправился в уборную, и вновь выглянул в окно, возле которого дежурил теперь только один тип. Что ж, маленький шанс лучше, чем никакой, подумал я и, забравшись на унитаз, через окно полез наружу. Когда мне это удалось и я спрыгнул на землю, передо мной вырос хозяин в сопровождении тех двух подозрительных типов. Я туг же получил от него мощный удар в живот, после чего те двое взялись за меня и избили так, как не били даже немцы. Когда они наконец отпустили меня, я с трудом поднялся на ноги. Мой лучший костюм был изодран в клочья, изо рта и носа текла кровь. Ковыляя домой, я, несмотря на боль, улыбался. Увидев меня, домашние пришли в ужас, но когда я рассказал, что получил на обед, даже мама тоже заулыбалась.