23 ноября немцы издали приказ: всем евреям носить нарукавную повязку со Звездой Давида. Тогда мы еще не знали, что это начало конца.

Сразу же после обнародования приказа на улицах появились лоточники с новым товаром — дешевыми хлопчатобумажными повязками. Их носило большинство евреев, но нашлись и такие, кто странным образом демонстрировал свой достаток или тонкий вкус в одежде, предпочитая повязки домашнего изготовления, иногда даже с вышитой Звездой Давида, а то и заказывая их у портных.

Нацисты и сочувствовавшие им поляки стали призывать население к бойкоту еврейского бизнеса. Это быстро привело к многочисленным актам вандализма и открытому грабежу. За считанные недели многие еврейские магазины либо закрылись, либо были переданы немецким или польским «управляющим». Дорогой, не для повседневных покупок, магазин моего отца, какое-то время продержался, но настал и его час. Прямо оттуда немцы пришли к нам в дом и потребовали мамины меха и ее обручальное кольцо. Когда отец сказал, что золота больше нет, они пришли в ярость и переверну ли всю квартиру, в поиске тайников даже оторвали плинтусы. Они обыскивали дом больше получаса и. ничего не найдя, просто озверели: орали, поносили нас, а под конец разгромили все, что не представляло для них ценности.

Мы безмолвно наблюдали, как немцы громят наш дом. Нам было больно это видеть, особенно маме, и нам так и не удалось потом устранить все следы этого разбоя. А вскоре, чтобы прокормиться, чтобы купить еды, пришлось продавать уцелевшие вещи.

Нарукавные повязки сделали передвижение по городу трудным и опасным. До сих пор больше всего оскорблений и унижений приходилось испытывать явным евреям, таким, как хасиды, чья внешность и одежда недвусмысленно свидетельствовали о национальности. Теперь все мы были помечены повязками с желтой звездой. Нам пока еще разрешалось ходить повсюду, но постоянно усиливавшаяся немецкая пропаганда поощряла поляков-антисемитов к активным действиям, так что нападения на евреев — избиения и даже убийства — стали обычным делом. Простой поход за продуктами превратился в опасное приключение. И евреи старались не выходить за пределы преимущественно еврейской части Варшавы.

Я же решил проблему очень просто: всякий раз, отправляясь в центр города, я снимал повязку, хотя за это грозила смертная казнь…

Поначалу такие походы за покупками были несложным делом. Я просто обходил несколько магазинов и покупал, что попадалось из ассортимента черного рынка. Приходилось быть внимательным, чтобы не попасться на глаза немцам или польским «друзьям», но мне везло. Немецкие порядки еще не заработали в полную силу, а хозяева магазинов исходили из пресловутого принципа «деньги не пахнут».

Помимо добычи пропитания для семьи эти походы давали возможность узнать, что происходит в городе Присутствие немцев стало заметнее. Солдаты и полицейские патрулировали улицы пешком и разъезжали на армейских «фольксвагенах» как хозяева Поляки везде уступали им дорогу, если не успевали, их грубо отпихивали. В остальном все шло практически по-прежнему. На рынках хватало продуктов, бары и рестораны переполнены, безработных не было. Казалось, варшавяне приняли новую власть и чувствуют себя в безопасности.

Однажды мы всей семьей пошли навестить Бутер фасов. Они жили по соседству, мы дружили семьями Их сын Зигмунд был моим ровесником и близким другом. Мы пришли отпраздновать рождение его братика. Бутерфасы были старше моих родителей, но радовались пополнению семейства, будто родился первенец.

Пан Бутерфас, кондитер, был человеком радушным и щедрым. Он никогда не упускал случая угостить нас чем-нибудь вкусным. А по четвергам, когда он выпекал свадебные сладости, его кондитерская всегда была набита школьниками. И на этот раз, несмотря на все тяготы и определенные проблемы с продуктами, Бутерфасы к приходу гостей испекли торты и приготовили чай.

В тот день пан Бутерфас был одет в свой лучший костюм и улыбался во весь рот, когда к нему подходили, чтобы поздравить с рождением сына. Пани держала новорожденного на руках, иногда опуская его в колыбельку посреди комнаты. Младенец в нарядной фланелевой распашонке казался очень довольным всеобщим вниманием. Меня же тогда мало интересовали малые дети, и я ждал, когда вернется домой Зигмунд и мы сможем поболтать.

Я подошел к окну и увидел, как возле дома остановился мотоцикл с коляской. Три эсэсовца направлялись к входной двери. Треск мотоцикла и топот сапог прервали беседу в гостиной, все замерли.

Через несколько секунд за дверью квартиры раздалась немецкая речь. Мы посмотрели друг на друга, отец взял маму за руку. Пан Бутерфас направился к двери, но не успел подойти — немцы ее выбили. Трое эсэсовцев ворвались в квартиру. Ими командовал рыжий сержант почти двухметрового роста.

Сержант потребовал Зигмунда. Когда пан Бутерфас спросил, зачем им нужен сын, эсэсовец ударил его по лицу и вновь приказал привести Зигмунда. Перепуганный Бутерфас сказал, что Зигмунда нет дома. Последовали новые удары. Потом эсэсовцы швырнули его на пол и начали пинать сапогами. Защитить отца попыталась восемнадцатилетняя дочь Бутерфасов, и ее тут же сбили с ног и принялись топтать.

Побои и требования привести Зигмунда продолжались несколько минут. Окровавленный пан Бутерфас был почти без сознания. Мы замерли в ужасе.

Вдруг раздался крик ребенка. Один из эсэсовцев взглянул на колыбельку, а затем на пани Бутерфас. Ее лицо исказилось от ужаса, и она бросилась к ребенку, но не успела сделать и двух шагов — немец остановил ее. Мы, окаменев от ужаса, видели, как этот выродок схватил младенца за ножки и швырнул головой в по толок. Окровавленный ребенок упал на руки немца. Тот посмотрел на него, как бы оценивая, жив ли он. и снова шнырнул к потолку, еще раз разбив ему голову, а потом кинул в колыбельку.

Пани Бутерфас побелела и застонала. Рыжий сержант подошел к колыбельке и поднял ребенка «Вот как надо, Ганс». — бросил он своему напарнику Схватив младенца за ножки, сержант буквально разорвал его надвое Ребенок издал страшный крик, страшнее я и жизни не слышал Пани Бутерфас упала без чувств, ее муж бился на палу в истерике, все остальные окаменели Сержант посмотрел на нас, бросил на пол кровавое месиво и вышел.

Зигмунда вскоре выследили и отправили в концлагерь Пани Бутерфас через несколько дней умерла от горя.