Еще не построена стена Варшавского гетто, еще не отлажена нацистская машина уничтожения. Первые дни немецкой оккупации.

Я медленно иду по одной из главных варшавских торговых улиц. Меня обгоняют двое ортодоксальных евреев — с пейсами, в длинных черных лапсердаках. Один, седовласый, длиннобородый, целеустремленно шагает по тротуару. Несмотря на ощущающуюся чуть ли не физически враждебную атмосферу, он всем своим видом — не только строгой традиционной одеждой, но и высоко поднятой головой, спокойным выражением лица — демонстрирует спокойствие и достоинство.

Другой, намного моложе, едва ли старше двадцати, в окружении враждебной толпы явно чувствует себя неловко. Он старается не отстать от старшего, то и дело оступается, оборачивается на прохожих поляков, нервничает.

С противоположной стороны переходят улицу и идут нам навстречу четверо молодых эсэсовцев. В хорошо сидящей черной форме, высоких до блеска начищенных сапогах, они смотрятся настоящими красавцами, вышагивают, цокая каблуками, перебрасываются короткими фразами, посмеиваются. Поляки почтительно уступают им дорогу. Увидев евреев, эсэсовцы остановились, начали громко смеяться и отпускать шуточки, словно затеяли забавную игру.

Явно перепуганный молодой еврей повернулся к немцам спиной и попытался уйти. Старик, не глядя на своего спутника, что-то коротко и резко произнес, и пристыженный парень в нерешительности остановился. Старик тем временем с гордо поднятой головой двинулся дальше, глядя прямо перед собой. Эсэсовцы загораживали ему дорогу — чтобы их обойти, надо было шагнуть в сторону. Но он не сделал этого, даже не пошевелился. Через несколько мгновений немцы окружили его. Один из них, очень высокий блондин, сильно толкнул старика в грудь, тот упал на руки другого немца, который отбросил его третьему. Вокруг уже собиралась толпа уличных торговцев. Их симпатии были на стороне эсэсовцев, поляки насмехались над стариком, подначивали немцев.

Внезапно высокий эсэсовец ступил в центр круга, схватил старика за бороду и сильно дернул, вызвав восторг толпы. «Оторви жиду бороду!» — орали поляки.

Эсэсовец дернул за бороду еще раз и, ухватившись покрепче, стал крутить старика вокруг себя. После нескольких кругов старик упал на колени. Отпустив бороду, немец подозвал молодого еврея, который, съежившись от страха, стоял позади толпы. У него дрожали колени.

Смерив парня долгим презрительным взглядом, эсэсовец приказал ему принести все, что нужно «старому ублюдку для последней молитвы». Через несколько минут молодой еврей принес молитвенник и талес. Немец, оттолкнув парня, с издевательским почтением передал их старику. Гот, оставаясь на коленях, неторопливо облачился в талес, раскрыл молитвенник и ровным голосом стал читать свою последнюю молитву.

Много раз я слышал кадиш, и до, и после, но никогда эта торжественная молитва не тронула меня с такой силой, как к тот день. Я стоял позади толпы и слушал. Скорбь, ненависть и страх переполняли мою душу.

Старик закончил молиться. Блондин-эсэсовец с важным видом расхаживал среди столпившихся поляков и как награду за лояльность новой власти предлагал желающим поджечь бороду еврея. Из толпы раздавались смешки и одобрительные возгласы, но никто не вызвался.

Наконец один из немцев подошел к стоящей поблизости военной машине, принес немного бензина и плеснул на седую бороду. Блондин чиркнул спичкой, вспыхнувшее пламя охватило голову старика. Раздался крик боли, а потом снова зазвучали слова кадиша — старик прерывающимся слабеющим голосом читал молитву, пока его лицо не почернело и он не рухнул на тротуар.

Сотни раз мне снилась эта страшная сцена. Ее не заслонили мои собственные горести и боли последующих дней, месяцев, лет, другие ужасы, свидетелем которых я стал, не вытеснили другие мучения и смерти. Я ясно вижу горящего старика еврея, его угасающий в огне голос по сей день звучит у меня в ушах…

Это нельзя забыть. Так же как нельзя забыть прошлую, до нацистской оккупации, жизнь, которая для меня была по-настоящему счастливой.

Родился я в Варшаве весной 1925 года, в мирное время, последовавшее в Европе вслед за Первой мировой войной. Мои родители были молоды и хорошо обеспечены. Они обшивали богатых столичных дам, и я рос в атмосфере безопасности и привилегий верхнего слоя среднего класса.

У меня была сестра Сала, очень красивая девушка, такая же блондинка арийской внешности, как и наша мать. К началу войны сестре исполнилось восемнадцать, и она очень хотела стать врачом.

Вся семья, кроме меня, была аполитичной. Отец считал себя поляком. Он, конечно, осознавал и ощущал свое еврейство, но во всех мыслях и поступках оставался гордым поляком. Шопен был для него всем.

Отец часто брал меня, мальчишку, в поездки за город, где мы с ним проводили время вдвоем. Повоевавший в Первую мировую, он испытывал гордость за свою страну, возил меня по известным историческим местам и полям сражений. Иногда мы останавливались в гостиницах, но чаще ночевали в палатке. Порой мы проводили все выходные на месте какой-нибудь легендарной битвы или шли маршрутами проходивших здесь армий. Отец был крупным статным мужчиной с военной выправкой, и, шагая рядом с ним, я представлял его генералом, который смело ведет своих солдат-героев в самое сердце битвы.

Но мы были евреями, а это в Польше порождало немало проблем.

В давние времена, когда польский король позвал евреев в свою страну помочь построить ее экономику, в Польшу хлынул поток иммигрантов с чужой верой, с чужим укладом жизни. Всегда, когда меньшинство отделено от основной массы населения и сильно от нее отличается, всплывает множество предрассудков. А большинство поляков были убежденными католиками, нетерпимыми к «богоубийцам».

Многие евреи жили в маленьких провинциальных местечках, другие — в бедных кварталах больших городов. И те и другие очень выделялись среди поляков и часто за это расплачивались.

В сравнении с другими еврейскими семьями наша была очень хорошо обеспечена, и, хотя мы жили в квартале, населенном по преимуществу евреями, по образу жизни мы приближались к благополучным полякам. Ни одежда, ни говор не выдавали в нас ничего от «чужаков», поэтому на нашу долю выпало не так уж много мучении из-за антисемитских предрассудков, от которых страдали многие польские евреи.

Я ходил в польскую школу, получал высокие оценки, но большинство моих друзей были евреями, со многими из них мы частенько говорили на политические темы. К двенадцати годам я понимал немецкий язык не хуже польского и уже читал все газеты, что продавались в городе.

Приближение войны чувствовалось во всем, но большинство предпочитало закрывать на это глаза. Я и мои друзья, напротив, стремились быть в курсе событий и летом перед войной жадно читали все сообщения о событиях в Европе. Я знал имена их главных фигурантов — от Гитлера и других нацистских лидеров до немецких генералов на польском направлении, от польских политиков до глав враждебных и дружественных нам стран. Нацисты не делали секретов из своих нравов, идей, захватнических планов. Ненависть к евреям, жажда новых территорий — все это было в газетах. А страшные для нас газетные новости об облавах на евреев и издевательствах над ними буквально бросались в глаза — их нередко печатали жирным шрифтом.

Часами мы с друзьями размышляли, спорили, что будет с нами, что мы можем предпринять. Пытались привлечь внимание родителей к очевидной угрозе, но наши усилия были тщетны. «Не преувеличивайте!» — твердили наши родители, да и поляки были с ними вполне солидарны. На польской земле нередко случались войны, евреев преследовали с незапамятных времен. Что тут нового? В конце концов, все утрясалось, улаживалось и жизнь шла своим чередом. Все в это верили или хотели верить.

У моего отца была еще одна веская причина не тревожиться. Не раз он напоминал мне, что немцы — самая цивилизованная нация в Европе, что они дали нам Гете и Бетховена. А крикливое хулиганье приходит и уходит, иногда мы от него страдаем, но столь цивилизованный народ, как немцы, всегда останется умеренным и сдержанным.

Ну и, разумеется, все твердили: не забывайте, что у нас есть союзники — британцы.