Подъезжая к варшавскому вокзалу, поезд замедлил ход, я выпрыгнул из вагона и направился в сторону гетто. Тогда, в сентябре сорок второго, я вошел в гетто в последний раз.

Многое изменилось. Улицы почти опустели. За полтора года моего отсутствия большинство евреев уже забрали. Оставшиеся выглядели ужасно испуганными и потерянными. Конец неумолимо приближался.

Два дня я бродил по гетто в безуспешных поисках знакомых лиц. Найти еду было практически невозможно, и, хотя чемоданчик старика позволял продержаться еще несколько дней, я был обеспокоен.

Наконец я встретил молодого парня по фамилии Рубинштейн, который проявил ко мне интерес и симпатию. Он, как и все, с кем я в это время встречался, спрашивал о необычном цвете моей кожи, интересовался деталями лагерной жизни. Кругом творилось невероятно страшное, но и на фоне всех ужасов гетто мой внешний вид поражал людей.

Рубинштейн оказался хорошим товарищем. Убедившись, что я тот, за кого себя выдаю, он поселил меня и своей квартире и разделил со мной свою скудную пищу. Вскоре я узнал, что он связан с подпольной группой, которая и снабжала его пищей. Поначалу он отказывался сообщать подробности, но, узнав меня поближе, стал доверять и несколько дней спустя объявил, что мы идем в штаб подпольщиков на улице Мила. Когда мы подошли к дому, он сказал, что должен предупредить товарищей, а мне предложил несколько минут подождать на улице. Прогуливаясь неподалеку, я заметил, что за мной следят двое, сильно смахивающие на полицейских.

Если они и на самом деле нацистские ищейки, надо увести их от Рубинштейна и его товарищей. Я побежал, но им, здоровым и сытым, не составило труда меня догнать. Эти двое оказались евреями-полицейски-ми, они немедленно отвели меня в местное гестапо, где основательно избили. Молотивший меня вместе с ними немец задавал вопросы о подполье, о котором я на самом деле ничего не знал. Убедившись в этом, гестаповец врезал мне так, что я потерял сознание.

Я пришел в себя в кузове грузовика и удивился, что меня не застрелили в гестапо, а вместе с другими евреями привезли к товарному составу, который, если опустить подробности, и доставил меня на завод-концлагерь в Лейпциге. Здесь тоже работали с пикриновой кислотой, поэтому и решили, что я бежал оттуда. Когда я уже в лагере назвал свое имя, дотошное (по-немецки дотошное!) лагерное начальство вычислило, что я попал не туда, куда надо. Через несколько дней в местном отделении СС меня ознакомили с детальным отчетом о моем бегстве. Затем эсэсовский офицер зачитал акт о моих преступных действиях. Поскольку совершены они не где-нибудь, а в лагере Скаржиско-Каменна, меня для исполнения приговора следует отправить именно туда.

И меня увезли обратно в мой старый лагерь, в сектор С. Что называется, круг замкнулся.

Увидев меня, знавшие меня прежде лагерники не могли поверить своим глазам. Целый день длилось настоящее паломничество в барак — все хотели услышать мою историю. Были и такие, кто трогал меня, чтобы убедиться, что я живой. Слишком невероятной казалась моя история. Даже мне самому.

Вечером пришел еврейский «староста» и неожиданно тепло со мной пообщался.

— Беник, я больше никогда не выдам тебя немцам, — пообещал он, прощаясь.

Почему меня после приговора за побег, назначенной казни и еще одного побега оставили в живых и, как ни в чем не бывало, отправили на работу, я так и не узнал. Должно быть, произошло какое-то чудо, иначе меня не вернули бы в обычную лагерную жизнь. Больше того, я даже стал чем-то вроде живого талисмана для еврейской полиции: меня не трогали, чуть ли не обходили стороной. Подозреваю, что это было делом рук «старосты», но он никогда не говорил со мной об этом, а я боялся спросить, чтобы не накликать на себя новую беду.

Потекла рутинная лагерная жизнь. Меня определили на уборку территории и фабричных помещений, так что вляпаться в какую-нибудь историю с саботажем мне не угрожало. Я снова взялся за пение, чтобы прокормиться и выжить.

Так продолжалось больше года. Однажды утром я проснулся от рева самолетов. Все выбежали из барака, но ничего не увидели — небо уже было чистым. Через несколько часов поползли слухи, что русские бомбили город Скаржиско-Каменна. Принесший эту весть в барак улыбался во весь рот. И все мы, услышав о бомбежке, тоже радостно заулыбались. По всему лагерю заключенные сбивались в кучки и в открытую обсуждали, когда придут русские. Лагерь накрыла волна надежды.

В последующие несколько дней налеты русской авиации продолжались. Полностью отрезанные от внешнего мира, мы не знали, что происходит за пределами лагеря, но ощущали явную перемену в настроении немцев. Лагерные начальники и охранники были крайне раздражены. За незначительные провинности нескольких заключенных расстреляли. А мой покровитель, еврейский «староста» с семьей, которую ему долго удавалось скрывать, попытался бежать. Их схватили украинцы и перебили.

Однажды утром герр Шуман собрал все население сектора С во дворе перед бараками. Он вызывал заключенных по одному и посылал направо или налево. Нам слишком хорошо было известно, что это значит.

Одним из первых, кого Шуман послал налево, стал заключенный по имени Хаим. Этот славный дружелюбный верзила работал на кухне, что позволяло ему подкармливать самых истощенных, да и самому поддерживать силы в своем огромном теле. Все в лагере его любили.

Хаим шагнул вперед и, понимая, что обречен, спросил Шумана:

— Куда вы меня посылаете?

И тут же получил от одного из эсэсовцев удар прикладом.

— Уберите этого сумасшедшего, — равнодушно сказал Шуман. — Он совсем спятил.

Эти слова привели Хаима в ярость. Мощным ударом сбив эсэсовца с ног, он повернулся к Шуману.

— Я вас уничтожу, убийцы! Мне все равно где умереть, здесь или во рву. Но сначала я заберу вас…

Он бросился на Шумана. Ошеломленный немец выхватил пистолет и выстрелил, но это не остановило великана. Шуман не успел сделать второй выстрел — Хаим схватил его, поднял в воздух и швырнул на опору колючего забора. Шуман с воплем грохнулся головой о бетон, его ноги запутались в колючке.

Все на мгновение оцепенели. Но пришедшие в себя охранники дали две автоматные очереди, и гигант замертво упал к ногам Шумана.

Охранники высвободили из проволоки окровавленного немца и унесли на носилках. Вперед вышел герр Хехт и продолжил распределение.

Господи, по каким признакам, по каким правилам они решают, кому жить, а кому умереть?.. По годности к работе? Я стоял среди заключенных и молился быть посланным направо.

— Бернард Липман — налево!

Сделав шаг вперед, чтобы занять место среди приговоренных, я оцепенел.

По окончании сортировки, нас, смертников, разбили на группы по двадцать пять человек и погнали ко рву. Не доходя до него, нас остановили и приказали раздеться догола. Я, как во сне, разделся. В голове назойливо стучало: родился голым, голым и умру…

Первая группа спустилась в широкую яму, которую, видимо, вырыли минувшей ночью позади переполненного рва. И сразу окружавшие яму украинцы открыли автоматный огонь. Около минуты из ямы доносились стоны, которые палачи обрывали одиночными выстрелами. Как только стрельба закончилась, следующей группе приказали спуститься в яму прямо на трупы предыдущей. Нам не было видно, что там на дне, но украинцы стояли с автоматами в каких-то тридцати метрах от нас, мы видели их равнодушные лица, слышали их короткие приказы и, как роботы, подчинялись им. Трудно объяснить охватившее меня безразличие, трудно понять, почему в голове не промелькнула ни единая мысль о сопротивлении, о спасении. Наверное, меня уже просто не было там…

Когда пришла моя очередь, я, ничего не чувствуя, ни о чем не думая, как сомнамбула подошел к краю ямы и спрыгнул вниз. Было уже расстреляно столько людей, что яма почти заполнилась мертвыми телами, несколькими слоями трупов. Мы ступали по ним, еще не остывшим. Я чувствовал, что под ногами у меня что-то шевелится. И тут раздался радостный крик;

— Спивак! Иди сюда! Спивак!

Я удивился: какому сумасшедшему украинцу пришло в голову звать к расстрельной яме певца? Выбрал время… И тут до меня дошло — сержант Тихман!

Стараясь не поскользнуться и не упасть, я побежал по телам и вылез из ямы прямо перед ним.

— Я же обещал, что не убью тебя! — сказал Тихман, скалясь во весь рот, и протянул мне одеяло прикрыть наготу.

Снова раздались автоматные очереди, еще двадцать пять человек остались лежать в расстрельной яме. Тихман сказал, что на сегодня расстрелы закончены, завтра же всех оставшихся отправят работать в Ченстохову, а меня отослал обратно в барак.

Возле барака я наткнулся на еврейского полицая по фамилии Ледерман. Увидев меня, он схватил доску и с угрожающим видом двинулся ко мне.

— Так ты умудрился вернуться, паршивый ублюдок. Опять выкрутился! — заорал он. — Если они не прикончили тебя, так это сделаю я! От меня не уйдешь, паршивец! — и, ударив доской по голове, сбил меня с ног.

Когда я пришел в себя, вокруг никого не было. Держась за голову, я пополз в барак.