Следующей работой, на которую меня поставили, стала сортировка и упаковка патронов. Старшим у меня был вполне приличный еврей, так что, избавленный от постоянных издевательств, я на этой не очень тяжелой работе чувствовал себя вполне сносно, а главное — в сравнительной безопасности. И по своей неугомонности опять стал прикидывать возможные пути побега.

Лагерь был настолько велик, что непросто было даже разведать, где проходит внешнее заграждение и как отыскать правильное направление к «выходу». Я стал использовать любую возможность, чтобы исследовать территорию, и однажды едва не зашел слишком далеко.

Это было вечером, сразу после ужина. Я нырнул в лесистый участок, где никогда прежде не был, и тут же увидел щит с надписью: «Вход без пропуска запрещен. Нарушение карается расстрелом». Никакого пропуска у меня, конечно, не было, зато хватало любопытства, и метров через тридцать я наткнулся на несколько домов. Из крайнего вышел солдат и, увидев меня, приказал подойти. Приблизившись к нему, я понял, что это украинец.

Украинцы непосредственно подчинялись немцам и делали много грязной работы, включая массовые расстрелы. Заключенные считали их даже более жестокими, чем их хозяев-немцев. Я понял, что попал в переплет.

— Какого черта ты здесь болтаешься, жид? Разве не знаешь, что за это полагается расстрел?

Я изобразил самую широкую и дружелюбную улыбку, на какую способен, и сказал украинцу, что голоден и пришел сюда, чтобы петь украинские песни за кормежку. Солдат опешил.

— Ты знаешь украинские песни? — спросил он недоверчиво.

Я заверил его, что знаю, и мысленно поблагодарил ту незнакомую украинскую женщину, которая пела для меня у Нойманов.

Солдат позвал еще несколько украинцев, в том числе сержанта, и приказал мне петь.

Сперва я спел любовную украинскую песню, что-то про разлуку с коханою, затем немецкую балладу. По правде говоря, мой украинский репертуар был невелик, всего-то две песни, поэтому вторую я приберег под конец. Когда я закончил, украинцы дали мне не только еды, но еще и несколько монет. Сержант Тихман, украинский немец, оказавшийся командиром расстрельного то ли взвода, то ли отделения, отозвал меня в сторону и посоветовал никогда больше сюда не возвращаться. Эсэсовцы украинские песни слушать не станут, а меня тут же пристрелят. Сержант был явно растроган моим пением и даже пообещал, что сам никогда в меня стрелять не станет и своим хлопцам не даст. Вот она сила искусства!

Сразу после моего выступления перед украинцами меня внезапно перевели от благосклонного еврейского бригадира к невзлюбившему меня поляку, но я по-прежнему чувствовал себя как бы под крылышком Вальтера. За свое пение я получал дополнительную кормежку, даже еврейские полицаи негласно признали мое право на это и стали звать меня «спивак». И с работой не было особых проблем.

Так сравнительно спокойно прошли месяца четыре. А потом я заболел. Однажды утром я проснулся от жуткого озноба. Сильный жар, голова раскалывалась, мучительно ныли ноги и руки. Мой друг, сосед по ба раку, вызвался получить мою дневную пайку, но тут же вернулся с пустыми руками: еврейская полиция начала облаву. Через несколько минут меня схватят. Собрав последние силы, я забрался под нары.

Полицаи нашли меня без труда, вытащили из-под нар и, осыпая отборной бранью, обвинили в уклонении от работы и дурном влиянии на всю бригаду, короче, в саботаже. Но, судя по всему, мой внешний вид даже по лагерным меркам слишком красноречиво свидетельствовал о моем состоянии. Полицаи, попинав меня ногами, оставили валяться на полу. Через несколько минут пришли двое из «госпиталя» и сунули мне в рот термометр. Один из них, бросив на меня беглый взгляд, тут же поставил диагноз — тиф. На носилках меня снесли в «госпиталь» и швырнули на нары, где я провалялся два дня, к счастью, не попав под облаву. «Либо сам оклемаешься, либо сам помрешь» — такова была здешняя медицинская практика. Разумеется, никаких лекарств не давали. Но всё же кормили.

На третий день явился еврейский полицай — тот, который вытащил меня из-под нар. Он страшно возмущался, что я до сих пор не вышел на работу, и истошно орал на меня — чем громче орал, тем больше заводился. Наконец он схватил с пола валявшуюся доску и ударил меня ею по голове. Я был настолько взбешен, что смог подняться с нар и встать на ноги. Это, вероятно, и спасло мне жизнь.

Каким-то чудом я умудрился проработать два дня и не свалиться. На второй вечер, когда мы шли с работы в барак, я увидел надвигающуюся с запада бурю. На небе сгущались черные тучи, порывы ветра гнули деревья. Засверкали молнии, дождь полил как из ведра.

И вдруг, как молния, меня пронзила мысль — долгожданный момент настал!

Однажды сержант Тихман дал мне зачем-то — не помню зачем — плоскогубцы и забыл. Я тоже.

Сейчас, нашарив плоскогубцы под нарами, я сунул их за пазуху в свой мешок (все мы были одеты в балахоны, сшитые из мешков из-под селитры) и, низко пригибаясь к земле, побежал к давно примеченному месту забора, где справиться с колючей проволокой было легче всего.

Хоть и стояла весна, ночь была холодной. Окоченевшие руки не слушались, и перекусывать плоскогубцами колючку оказалось непросто. Я провозился битый час, прежде чем проделал проход и пролез под проволокой. Очутившись в жидком перелеске, я не мог сообразить, в какую сторону двигаться, и еще немного прополз. Тут где-то рядом включился сигнал тревоги, раздались автоматные очереди, послышались стоны.

Оцепенев от страха, я почти два часа пролежал не шелохнувшись в ледяной луже, прежде чем двинулся дальше. Дождь не прекращался и, пока не рассвело, надо было отсюда уходить, иначе все пропало.

Метров через двадцать я наткнулся на что-то теплое. Нога человека. С трудом удержался от крика ужаса. Еще через несколько метров шесть изрешеченных теми самыми автоматными очередями тел… Пополз дальше к лесу и только на опушке перевел дыхание, встал на ноги и побежал, не разбирая дороги. Ноги вынесли меня на узкую тропинку, которая привела к крестьянскому дому.

Дождь прекратился, светало. Виднелись крыши го рода Скаржиско-Каменна.

Обессиленный, я подошел к дому и постучал. Дверь открыла пожилая женщина в фартуке. Увидев меня она бросилась в дом.

— Иезус Мария! — кричала она — Янек. Янек. Это черт! К нам явился черт!

— Пожалуйста, Бога ради… Дайте мне войти! — умолял я.

— Нет, нет, пущу! Ты из этих желтых!

Она пыталась захлопнуть дверь, я не давал сделать это и продолжал умолять впустить меня в дом. Появился хозяин, ее муж. Увидев меня, он жестом пригласил войти. Отстранив до смерти перепуганную жену, он дал мне ворох старой одежды и немного еды. Через пятнадцать минут я крадучись вышел через заднюю дверь и двинулся в сторону города. Однако мне, с моей лимонной физиономией, так и не удалось смешаться с местным населением. Не прошло и получаса, как меня схватили два украинских полицая и, как мешок картошки, швырнули в кузов машины.

Меня привезли в сектор С и выгрузили возле расстрельной ямы. Кто-то побежал за комендантом лагеря герром Хехтом. По слухам, из-за малого роста его не взяли в СС, и теперь, будучи гражданским хозяином лагеря с неограниченной властью, он в полной мере проявлял свои садистские наклонности.

Едва появившись, Хехт принялся избивать меня. Я был так легок, что от сильного удара по заду взлетел, как воздушный шарик, чем развеселил коменданта. Хехт к вящему удовольствию охранников еще несколько минут продолжал забавляться подобным образом, а потом велел запереть меня в бараке и, чтобы со мной, упаси Бог, ничего не случилось, приставить ко мне трех еврейских полицаев. Вскоре я узнал, почему он так дорожил моей скромной персоной.

Около шести вечера в бараке появился глава еврейской полиции и сообщил, что на следующий день в дна часа дня меня публично повесят. Немцы при казали собрать всех заключенных, чтобы преподать нм наглядный урок — так будет с каждым. А вешать меня назначен еврей, служивший до воины палачом.

Ночью я не уснул. Ко мне приходили попрощаться друзья и просто добрые знакомые из нашего и соседних бараков, кто-то делал это молча, кто-то молился. Когда погас свет и все затихли, я лежал с открытыми глазами и отчаянно, не теряя последней надежды, думал о спасении, если оно только вообще возможно. Я мысленно обшаривал самые отдаленные уголки барака, и где-то около трех ночи меня осенило: я вспомнил то, что машинально зафиксировал несколько месяцев назад. Все бараки сложены из бетонных блоков, которые отстоят сантиметров на тридцать от земли. Щель между основанием, покрытой гравием землей и нижним бетонным блоком прикрыта сбоку листами толя, которые нетрудно приподнять.

Стараясь не произвести ни звука, я сполз с нар и посмотрел, что делают мои сторожа. Они сидели спиной ко мне у входной двери и тихо разговаривали. Я вылез через заднее окно и пополз к углу барака, где, как я помнил, можно приподнять толь. Память меня не подвела. Слегка оттянув лист толя, я залез под барак и, просунув руку наружу, тщательно заровнял гравий возле своего лаза, затем плотно закрыл вход в него. Я надеялся, что утром все оставшиеся следы затопчут.

Под бараком было очень жарко и влажно, но я чувствовал себя в безопасности. Прошла утренняя перекличка, лагерный день пошел по обычному рутинному распорядку. Люди проходили мимо, до меня доносились обрывки разговоров, но своего имени я не услышал.

(Потом мне рассказывали, что ответственный за сектор С герр Шуман собрал в два часа дня заключенных посмотреть, как меня будут вешать, и произнес длинную речь о безумии попыток к бегству. В этот момент к нему и прибежали с известием о моем исчезновении. У Шумана случилась истерика. Обыскали весь лагерь, но следов моих не нашли, что привело начальника в еще большую ярость.)

Наверное, я мог бы скрываться под бараком до бесконечности. Но через тридцать часов без пищи и воды мне стало невмоготу. Под вечер второго дня я выполз наружу и был немедленно схвачен. Меня отвели к еврейскому «старосте», который меня как следует отчитал. Вскоре появился комендант лагеря Хехт и со свирепым выражением уставился на меня. Багровое лицо, тяжелое сопенье — ох как он бы зол!

Следующим явился герр Шуман и встал рядом с Хехтом. Похоже, мне ничего не оставалось, как просить о пощаде. Я упал на колени и пополз к ним, умоляя простить в последний раз.

— Ты думаешь, мы будем рисковать своей головой ради твоих прекрасных глаз? — презрительно прищурился Хехт. — Ты самый подлый, гнусный ублюдок, какого я видел в жизни!

Хехт и Шуман были единодушны: назначенная казнь должна состояться немедленно, пока я не выкинул очередной трюк. А кому из них выпадет удовольствие привести приговор в исполнение — вот вопрос! Наконец Хехт положил конец спору: он комендант лагеря, казнить ублюдка это его право и обязанность. Раздраженный Шуман ушел, хлопнув дверью. Ему так хотелось прикончить меня своими руками!

А Хехт вытолкал меня наружу и повел к расстрельному рву. Несколько еврейских полицаев и охранников лагеря последовали за ним, не желая пропустить такое зрелище. Однако Хехт не остановился у рва, а погнал меня к стоянке грузовиков и втолкнул в камеру душегубки. Все в лагере знали, что эти большие грузовики с герметичной камерой, в которую входит выхлопная труба, нацисты использовали для умерщвления задолго до появления у них более эффективных средств.

Внутри камеры по обе стороны шли длинные лавки, я сел на одну из них. Хехт захлопнул тяжелую металлическую дверь, через несколько секунд душегубка выехала из лагеря. Запахло автомобильным выхлопом. В камере не было окон, темно — глаз выколи. Я мог только гадать, когда наступит смерть, но понимал — совсем скоро.

Душегубку подбросило на ухабе, я ударился головой о потолок. Ощупав стенки, обнаружил гладкую дверь без ручки. Ухватиться было не за что — да и зачем? Сколько мне осталось! А сидевший за рулем исходивший злобой Хехт и не думал объезжать ухабы и выбоины. Я еще раз врезался головой в потолок, потом воткнулся в дверь. Еще раз — в дверь. И она распахнулась! Распахнулась, впустив в камеру свежий воздух и дневной свет. Спасибо проклятому Хехту, который в спешке и злобе не удосужился толком запереть ее…

Я выпрыгнул из фургона и приземлился в кювете — живой и невредимый. Несколько минут я сидел и смотрел, как, подпрыгивая на ухабах, удалялась душегубка. Дорого бы я дал, чтобы увидеть рожу Хехта, когда он вернулся в лагерь с пустым кузовом!

Придя в себя, я углубился в лес и много часов плутал. Наконец усталость свалила меня в редком кустарнике, и я проспал до раннего утра.

Я встал на ноги и после нескольких часов блуждания по лесу вышел к маленькой деревне. Голод и жажда лишили меня малейшей осторожности — будь что будет! Я плюнул на все и постучался в первый попавшийся дом. Дверь открыл пожилой морщинистый человек лет за шестьдесят.

— Боже мой, Боже мой! — Он смотрел на меня изумленным взглядом. — Кто ты? В жизни не видал ничего ужаснее…

Несколько секунд он стоял, уставившись на меня. Я попросил разрешения войти.

— Не беспокойся, дитя мое, — сказал он, — я тебе помогу

Он повел меня на кухню, усадил и стал участливо расспрашивать, откуда я, что превратило меня — прости, родной! — в высохшее желтое пугало Я быстро рассказал ему о лагере, минах, пикриновой кислоте, о побеге. Прежде чем я успел попросить о помощи, он сам предложил ее мне:

— Я, дитя мое, слишком стар, чтобы от страха перед этими нелюдями забыть о человеческом сочувствии.

Первым делом он приготовил горячую ванну. Она не смыла с меня желтизну, но доставила добрый час истинного блаженства. Затем старик накормил меня и уложил спать.

Он ухаживал за мной, как за родным, несколько дней, пока я не почувствовал, что силы вернулись ко мне, и не решил покинуть его дом. Старик дал мне одежду и маленький кожаный чемоданчик с провизией на дорогу, к тому же это подобие багажа позволяло мне не очень выделяться в вокзальной толпе. И все же мне, с моей желтой кожей, было безопаснее передвигаться ночью.

Когда я уходил, старик поцеловал меня в лоб. Чувство благодарности к этому доброму, спасшему мне жизнь человеку, захлестнуло меня, по щекам потекли слезы. Я попытался что-то сказать, но он просто похлопал меня по плечу и сказал:

— Знаю, знаю… А теперь иди. С Богом!

Через несколько часов я был на железнодорожной станции в Кельце. Осторожно переходя по путям, я нашел поезд, который отправлялся в Варшаву, и проскользнул и груженный машинами товарный вагон. Устроившись между ними, я открыл свой дорожный чемоданчик и перекусил, благодаря Небеса за дарованную мне встречу со стариком.

Когда равномерно застучали колеса и поезд набрал скорость, мною овладело ощущение благополучия и давно забытой радости. Я возвращаюсь домой!