До Ченстоховы добрались без приключений. Немцы, как обычно, впихнули нас в товарные вагоны. Скученность была ужасной, но дорога недолгой, так что знакомые проблемы с отсутствием еды и туалета были не так важны.

Около Ченстоховы был расположен крупный производственный комплекс из четырех трудовых лагерей. После высадки из поезда нас разделили на группы. Та, в которую я попал, двинулась в лагерь Раков, примерно в трех километрах от станции.

Раков походил на лагерь Скаржиско-Каменна: несколько больших производственных корпусов, посередине возвышалась огненная труба плавильного цеха, окруженного клубами дыма. Вся территория обнесена колючей проволокой, в общем, лагерь как лагерь, непривычны были разве что чистота и порядок. Нас распределили по баракам вблизи плавильни и отпустили до конца дня осмотреться.

Мне хватило короткой прогулки между бараками, чтобы почувствовать, что моя судьба повернулась не в худшую сторону. Заключенные выглядели вполне здоровыми. Упитанные среди них, конечно, не попадались, но они явно не голодали, не походили, как мы, на ходячие скелеты. В обед мои наблюдения подтвердились: к своему удивлению, я получил полную миску супа с настоящим мясом и овощами, да еще большой кусок хлеба. С наслаждением поглощая суп, я заметил неподалеку еврейского «старосту» лагеря Гликмана. Во время короткой прогулки по лагерю я уже перекинулся с ним парой слов и он, в отличии от многих других еврейских функционеров, показался очень славным человеком. Теперь я подошел к нему и неуверенно спросил, нельзя ли получить добавку такого замечательного супа.

— Конечно, дорогой! Ешь на здоровье. Ты и твои друзья, должно быть, изголодались дальше некуда… — с улыбкой ответил Гликман и тут же распорядился, чтобы повара выдали нашей голодной братии еще по порции.

Пожалуй, этот эпизод как нельзя лучше характеризовал для меня атмосферу в лагере Раков. Да, мы были лагерными рабами, подневольно работали на немцев, но здесь, в отличие от других лагерей, давали шанс выжить. Меня поставили на работу в литейном цеху под началом на удивление дружелюбного австрийца. Работа была тяжелой и ответственной, но сытый, я с ней справлялся без проблем. Ставшее привычным пение перед заключенными и охранниками давало заметную прибавку к лагерному пайку и, что не менее важно, позволяло расширить круг знакомств. Мои мускулы окрепли, желтизна ушла. Через несколько месяцев я уже выглядел почти нормально и страстно желал остаться в Ракове до конца войны.

Так прошел год. Новости, которые изредка просачивались в лагерь, укрепляли в нас веру, что поражение Германии неминуемо, но на нашей повседневной жизни это никак не сказывалось. Однако вести из внешнего мира поддерживали дух заключенных, как хорошая музыка поднимает настроение.

Однажды в декабре 1944-го по лагерю прошел слух, что русские уже на подступах и нас переведут в другой лагерь. В тот день все работы были остановлены, немцы выглядели явно растерянными, что заставило нас поверить в справедливость этих слухов. И мы начали строить всевозможные планы. Один из друзей предложил мне спрятаться в лагере и переждать эвакуацию. Идея мне понравилась, но, поразмыслив, я решил от нее отказаться: если немцы меня найдут, расстреляют на месте.

После полудня нам приказали вернуться к работе. Но не успели мы начать, как невдалеке послышалась стрельба и нас отправили в бараки. Пошел слух, что русские уже освободили один из лагерей комплекса.

Около трех часов дня немцы погнали нас к железнодорожной платформе. На сей раз все происходило в неимоверной спешке, без обычного немецкого порядка. Когда эсэсовцы торопливо заталкивали нас в теплушки, один заключенный из нашего вагона сумел выбраться через окошко, выпрыгнул наружу и побежал. В ту же минуту вдалеке показались русские танки. И я, впервые удержавшись от искушения бежать, не последовал за беглецом, а стоял и смотрел на танковые стволы, направленные прямо на наш состав. Но русские не стали стрелять по поезду. Через несколько секунд немцы захлопнули дверь вагона, и состав тронулся. Я понял, что упустил свой, может быть, последний, верный шанс бежать на свободу.

Мы ехали около полутора суток без остановки. Хотя, как обычно, мы страдали от жажды и голода, хуже всего оказалось отсутствие даже подобия туалета. Наутро в вагоне стало невозможно дышать. Наконец поезд остановился. Офицер СС отворил дверь вагона и пришел в неописуемую ярость от ударившей ему в нос вони.

— Кто допустил такое скотство? — орал он, размахивая пистолетом.

Никто не произнес ни слова.

После минутного молчания офицер приказал десяти заключенным, стоявшим ближе к двери, выйти из вагона и застрелил их на месте. После этого высадили остальных и построили на платформе. Я быстро огляделся. Знакомая картина: колючая проволока и ряды бараков. Пейзаж холмистый, скорее всего, не Польша. И надпись: «Бухенвальд».

Из сотни заключенных нашего вагона в живых осталось около шестидесяти. После пересчета мы пошли со станции в главный лагерь, вход в который охраняли эсэсовцы с пулеметами. Внутри нас загнали в бывшую газовую камеру, которая теперь служила приемным отделением лагеря. Там нам пришлось снять всю одежду и окунуться в дезинфицирующий раствор. Только после этого нам выдали одежду узников — мешковатые безразмерные робы в красную полосу, с номерами на спине.

Даже для тех, кто прошел немало нацистских лагерей, условия в Бухенвальде оказались непомерно тяжелыми — еда скудной, работа изнурительной. При этом здесь ничего не производили, а почти вся работа была придумана, чтобы занять заключенных. Однажды я сам стал участником такого коллективного сизифова труда. Сначала нас под усиленной охраной заставили спускать с холма огромные камни. Потом мы затаскивали эти глыбы обратно наверх и укладывали на прежнее место. Для охраны лагеря здесь разместили крупный гарнизон, численность которого намного превышала реальную потребность в охранниках. Позднее я узнал, что масса согнанных сюда евреев-заключенных требовалась эсэсовцам, чтобы оправдать свое присутствие здесь, а не на восточном фронте, чтобы уничтожать безоружных люден, а не сражаться с русскими.

В Бухенвальд были согнаны заключенные со всей Европы. Я встречал там людей из Франции, Англии и Румынии, слышал об узниках-американцах. Было много политзаключенных немцев, в том числе коммунистов. Последних держали в Бухенвальде годами, и им нередко удавалось занять руководящие посты в лагерной администрации.

Я пробыл в Бухенвальде уже месяц, когда над нами стали пролетать американские бомбардировщики. Всякий раз это вызывало огромную радость всего лагеря. Сладчайшей музыкой звучали для нас взрывы на земле врага.

Однажды меня послали в соседний городок на расчистку развалин после бомбардировок. Мне выпало помогать немцам — отцу и его сыну, — чей дом был разрушен упавшей неподалеку американской бомбой.

Отец бродил вокруг того, что осталось от его жилища, и в нем закипала ненависть к Гитлеру, которого он крыл последними словами. Сын, служивший в СС, потерявший ногу в бою и демобилизованный, сидел на груде битого кирпича и молча выслушивал отцовскую брань. Наконец старик подошел к болтающейся на стене рваной фотографии фюрера, сорвал ее и разодрал в клочья.

— Ты, паршивый педераст, клептоман, ублюдок! — брызгал слюной старик. — Ты! Это ты довел нашу Германию до такого, ты загубил наших ребят, ты виноват во всем, грязная свинья!

Сын встал и заковылял на кухню. Вернувшись, он протянул мне несколько сигар. Знал бы он, что я еврей…

Для меня апогеем пребывания в Бухенвальде стал инспекционный визит Адольфа Эйхмана. После двух месяцев в лагере я не мог не знать, кто он такой.

За день до его приезда заключенных заставили вычистить лагерь до блеска. Немцы были сильно взволнованы. Утром нас выстроили на центральном плацу и подвергли тщательному досмотру, после чего нам пред-стояло терпеливо ждать торжественного события.

Я стоял в первом ряду с краю. Появился Эйхман, обменялся церемониальными военными приветствиями с комендантом лагеря и начал обход строя. Мне страшно хотелось увидеть человека, о котором я столько слышал, но не уверенный, что его проведут мимо группы, где одни евреи, я чуть высунулся вперед, чтобы лучше видеть. В этот момент Эйхман и его свита повернулись и пошли в мою сторону. Я тут же встал на место, но было поздно. Эйхман обратился к сопровождавшему его эсэсовцу:

— Что за наглая свинья вылезла из строя?

— Не могу знать, — ответил офицер, — думаю, просто какой-то сумасшедший еврей.

У ноги Эйхмана шла крупная немецкая овчарка. Услышав ответ офицера, Эйхман спустил пса на меня. Эсэсовская собака подскочила, вонзила зубы мне в икру и отбежала с торчащим из пасти куском моего мяса. Я как-то устоял в строю и слышал хохот Эйхмана и его свиты. На мое счастье, инцидент остался без последствий.

С приближением фронта меня перевели из Бухенвальда в Кольдиц. Работы там практически не было, зато кормили крайне скудно. И я снова стал быстро худеть. Там я пробыл около двух месяцев, пока война вновь не подступила к нам.

В мае 1945-го еще остававшихся в Кольдице заключенных выстроили и погнали под конвоем СС и солдат вермахта куда-то в сельскую местность. Сам Кольдиц избежал бомбардировок, его улицы выглядели чистыми и опрятными. Но жители казались очень испуганными, увидев нашу колонну, они торопливо прятались.

Выйдя из города, мы продолжали двигаться в неопределенном направлении, часто останавливаясь. Время от времени эсэсовцы посылали солдат в деревни за едой. На ночь они оставили нас в поле, и было очевидно, что они просто не знают, куда нас гнать — лишь бы самим подальше убраться от наступающих американцев и русских. Как-то ночью, примерно через две недели блужданий эсэсовцы и вовсе исчезли, оставив нас на солдат вермахта, которые относились к заключенным куда человечнее. Солдаты тоже устали от бесконечного перехода. Измученные и сломленные, они мечтали вернуться домой и не знали, что делать с нами.

Наконец колонна окончательно встала. Солдаты погрузили больных заключенных в стоящие на путях без паровоза товарные вагоны. Понятно было, что дальше мы никуда не пойдем, немцы просто пытались демонстрировать какую-то деятельность. Несколько человек убежали в лес, но никто им вслед не стрелял. Решив, что и мне пора действовать, я отпросился по нужде, дошел до лесочка и, не останавливаясь, продолжал семенить с полуспущенными штанами. Сзади послышались крики и выстрелы, я обернулся — не в меня…

На следующее утро я набрел на деревушку и постучался в один из домов. Дверь открыла очень толстая женщина в грязной рабочей одежде.

— Откуда тебя черт принес? — спросила она. — Сбежал из поезда?

Я кивнул в ответ.

— Будь осторожен, сынок. Леса полны нацистов.

Она спросила, откуда я. Я назвался поляком. Как только я это сказал, она пригласила меня войти и повела на кухню. И тут у меня чуть не случился разрыв сердца. За кухонным столом что-то с аппетитом уплетали два немецких солдата.

Заметив мой испуг, женщина немедленно меня успокоила:

— Не волнуйся, это мои сыновья. Они скоро уйдут. — С этими словами она поставила на стол передо мной королевскую порцию жареной свинины с картошкой и кружку горячего желудёвого кофе. Когда я наелся до отвала, она дала мне одежду и отправила восвояси.

Ночь я провел на сеновале. Прекрасно выспавшись, я окончательно уверовал в свою удачу. И напрасно.

Наутро, не успел я пройти от места ночлега и двадцати метров, меня остановил солдат СС. Он был один, вооружен только пистолетом.

Солдат спросил меня, кто я и куда иду. Моему ответу, что я поляк и иду в соседний город, он не поверил и заорал, что еврею от него не уйти. Он схватил меня за шиворот, оттащил в подвал пустого крестьянского дома и запер на ключ. Через пару часов он вернулся с молоденьким солдатом вермахта и приказал ему доставить меня в отделение СС в Вествальде. Как только эсэсовец ушел, солдат, совсем мальчишка, уселся на ящик и, к моему удивлению, предложил мне сигарету. Мы закурили, и солдатик успокоил меня — никуда меня сдавать он не собирается.

На попутном армейском грузовике мы за час добрались до окраины Вествальда, откуда продолжили путь пешком. Дорога была забита военным транспортом, солдатами и беженцами. Весь этот поток двигался в одном направлении — в тыл. Люди спасались от тяжелых бомбардировок города Бауцена, надеялись выйти на американцев до того, как придут русские. Здесь я расстался со своим солдатиком.

— Ты свободен, дружище. Я не хочу причинить тебе вреда. Эта война и так погубила слишком много людей. — Он дал мне одну из двух оставшихся у него сигарет, повернулся и ушел.

Я присоединился к потоку беженцев и вошел в Вествальд, раздумывая, как мне, еврею, без документов, вести себя в прифронтовом немецком городе. Наконец в голову пришла разумная мысль, и я отправился прямо в полицейский участок. Изобразив на лице самую беззаботную улыбку, я подошел к стойке, за которой сидел сержант, и на польском пожелал ему доброго утра. Тучный немец посмотрел на меня пустыми глазами и по-немецки спросил, что мне надо. Опасаясь своего еврейского акцента, я ответил опять по-польски. Бесплодный диалог продолжался несколько минут, пока толстый сержант не привел другого полицейского, который сносно изъяснялся на польском.

Извинившись, что не говорю по-немецки, я изложил свою вполне правдоподобную историю. Я, польский немец, все что у меня было, потерял в Бауцене с приходом русских. В это можно было поверить, потому что до войны в тех краях, особенно в пограничных районах, и впрямь было много поляков с немецкой кровью. Гитлер объявил их немецкими гражданами и использовал как один из предлогов для вторжения в Польшу. Немецкое гражданство распространили и на тех, кто, несмотря на немецкую кровь, по-немецки не знал ни бельмеса.

Должно быть, моя история вполне устроила полицейских. Они жали мне руку: добро пожаловать в Вествальд! Немного повозившись с заполнением формуляра, сержант протянул мне документ, который чин по чину удостоверял, что я рожденный в Польше немец и полноправный гражданин Третьего рейха. Настоящий официальный документ со множеством печатей и положенным «Хайль Гитлер!» внизу.

Потом сержант выдал мне талон на одежду, про пуск и пятьдесят марок на расходы. Он добавил, что пропуск дает право на бесплатный номер в гостинице и питание в местных заведениях. Через несколько часов, одетым в новый костюм и рубашку с галстуком, я вошел в ресторан скромной вествальдской гостиницы. Перед этим я успел как следует вымыться и целый час поблаженствовать в горячей ванне. И общем, выглядел новым человеком

Кирпичное здание отеля было построено до Первой мировой войны, с типично немецким рестораном, окна которого выходили на центральную площадь. Как только я уселся за столик, подошел официант со стаканом воды. Протянув мне меню, он извинился за небогатый выбор блюд: «Трудные времена…»

Когда принесли обед, я несколько минут сидел, уставившись на тарелки с едой, на льняную скатерть, на ложку и вилку, на стакан с водой. Я сидел за столом в ресторане и готовился с удовольствием отобедать, не отягощенный мыслями ни о деньгах за обед, ни о своем будущем. Краем глаза, я видел, как официант убирает с соседнего стола тарелки с остатками еды, и едва избежал искушения остановить его. Но удержался.

И тут я понял, что наконец свободен. Из глаз потекли слезы. Я вытер их накрахмаленной салфеткой и, взяв в руки вилку и нож, приступил к трапезе.

Последние дни войны я пережил сытым.

Послесловие

Когда закончилась война, Бенни было семнадцать. Малку, свою любовь, как оказалось, на всю жизнь, он встретил в Германии в лагере беженцев Фаревальд. У них были схожие судьбы. Малку с семьей из Лодзинского гетто, где от голода умер отец, отправили в Освенцим — там погибли мать и старшая сестра с мужем и младенцем. В лагере смерти выжили Малка, одна из сестер и брат, которому удалось бежать и впоследствии добраться до Израиля.

Неукротимый дух Бенни привел его в «Эцель» (военную организацию Иргун Цваи Леуми) под начало Менахема Бегина. Юный боец помогал евреям тайно пробираться на Кипр, а оттуда в Землю Израильскую. Он всегда ходил с оружием, и его бесстрашие, его дерзкий характер немало смущали уцелевшую родню Малки. Но любовь молодых расцветала, и в 1946 году они встали под хулу. И ребе, и все присутствующие были чудом уцелевшими, как и молодые, в лагерях смерти.

Еще в Германии в сорок восьмом у Бенни и Малки родилась дочка Рут. Молодой отец рвался в только что провозглашенный Израиль, но сестра Малки к тому времени уже поселилась в Америке, куда молодой семье помогла перебраться организация «Сохнут». Там, в Толедо, штат Огайо, в сорок девятом появился на свет второй ребенок — Билл.

Свой дом в Америке Бенни и Малка с детьми обрели в городке Норвич, что в Коннектикуте. Перебрав немало занятий, Бенни выучился на мясника, что и стало его профессией на всю жизнь. А Малка посвятила себя детям и мужу. Они долгие годы счастливо жили в скромном доме у соснового бора на берегу бухты, откуда некогда отплывали пироги могикан.

Рут стала учительницей, вышла замуж за адвоката, родила дочку.

Билл стал превосходным музыкантом — профессором по классу кларнета и саксофона в Колледже Дель-Мар, что в городе Корпус-Кристи в Техасе. Концертирует по всему миру. Он учился в одной из лучших консерваторий Америки — Истменской школе музыки, где встретил Бетси. У них двое сыновей и дочь.

Бенни и Малка покоятся на еврейском кладбище в Корпус-Кристи. Над их могилой возвышается стела — в память шести миллионов, сгоревших в огне Холокоста. Пусть она будет вечной…

                                                   Д.Ф. и М.К.