Эхом пережитого оказался не только ночной сбор на Мурановской площади. Когда двери товарного вагона открылись, я снова очутился в Люблине, на той же платформе. И погнали нас по той же дороге, что в первый раз, но только значительно быстрее. А вот картина вокруг стала другой. За прошедший год здесь построили очень большой лагерь; за колючей проволокой со сторожевыми вышками оказались десятки гектаров. Назывался лагерь Майданек.

Несколько тысяч человек, прибывших нашим поездом, выстроили для переклички на большой площади и, поставив по стойке «смирно», заставили ждать, пока охранники всех пересчитают и доложат своим офицерам После каждого пересчета и доклада вперед выходил начальник лагеря и обменивался церемонными приветствиями с командиром охранников. Затем заключенных снова и снова пересчитывали, а докладывающие и принимавшие доклады немцы сменяли друг друга с такими же церемониями. Это длилось несколько часов, в течение которых мы должны были стоять по стойке «смирно». Затем заключенные, отряд за отрядом, маршировали мимо эсэсовского офицера, который проводил отбор. Я видел высокие трубы крематория, ощущал страшный сладковатый запах и поклялся себе не оказаться в числе отправленных на смерть.

Но именно туда указал офицер, когда я с ним поравнялся. У меня задрожали колени. Я шагнул влево, лихорадочно высматривая возможность изменить направление. Думаю, меня выдало выражение лица: стоявший рядом немецкий солдат, который, как мне казалось, и не смотрел на меня, заметил мои колебания и немедленно приказал выйти из строя. Вытянувшись перед ним и глядя в его бесстрастное лицо, я уже знал, что мой конец настал. Без единого слова эсэсовец жестом приказал следовать за ним и направился к стоящему неподалеку зданию, комендатуре лагеря.

Эсэсовец провел меня к сидящему за столом офицеру и доложил о попытке нарушить порядок. Офицер поднялся из-за стола, подошел ко мне и наотмашь ударил по лицу. Я упал навзничь, а когда попытался встать, получил удар ногой под зад и отлетел метра на полтора от стола. Методично избивая, немец поносил меня за нарушение:

— Тупой еврей, кого ты хотел перехитрить?! Грязный ублюдок, я преподам тебе такой урок, что газовая камера покажется развлечением! — Он снова ударил меня по лицу, а солдат-эсэсовец, который привел меня в комендатуру, оттащил в пустой барак.

Я был в полубессознательном состоянии, но все же дополз до нар и забылся до утра. Должно быть, ночью другие брошенные в барак заключенные перекатывали меня по доскам, чтобы освободить место для себя, — проснулся я на другой стороне лежака. Я получил миску водянистой картофельной похлебки и кусок хлеба, а через несколько минут все тот же солдат вытащил меня с лежака и вытолкнул наружу. Он погнал меня по плацу, осыпая ударами приклада, и поставил на снегу поддеревом. Потом солдат приказал мне разуться и стоять босиком (носки я уже год не надевал), пока он не вернется. И ушел.

Сперва я почувствовал леденящий холод, потом ступни пронзила адская боль. Вскоре ноги онемели, только волнами через них накатывалось что-то вроде электрических разрядов.

Недалеко от меня через лагерные ворота въезжали тяжелые грузовики, кузова которых были навалом загружены телами, очевидно, свезенными из соседних лагерей. Грузовики двигались прямиком к зданию с высокими трубами. Я смотрел на восход солнца и размышлял, увижу ли закат.

Казалось, прошли часы, прежде чем солдат вернулся, позволил мне обуться и повел обратно в барак. Ног я не чувствовал, шел, то и дело спотыкаясь и теряя равновесие, как на деревянных ходулях.

Когда меня оставили одного, я стянул ботинки и стал растирать ступни, пытаясь восстановить кровообращение. Сначала я ничего не чувствовал, а потом возникла ужасающая боль — острая боль обнаженного нерва, во сто крат сильнее, чем в кресле дантиста. По мере возвращения чувствительности боль становилась все сильнее и сильнее, хотя казалось, больнее уже некуда. Я рыдал и в отчаянии бил кулаками по деревянным стенам барака…

Постепенно боль стала утихать. Но ступить на ноги я еще не мог, даже не встал в очередь за ужином, хотя живот сводило от голода. Спал урывками.

Наутро солдат вернулся, и все повторилось. Одна только мысль о предстоящей пытке лишила меня рассудка — я стал умолять его не ставить меня на снег, лучше прямо и газовую камеру. Солдат, даже не посмотрев на меня, сильно ударил по лицу и оставил стоять босиком под деревом

И снова все, как вчера. Адская боль в ступнях, онемение, полная потеря чувствительности, которая облегчения не приносила, потому что я знал что последует за этим.

Солдат пришел и на третий день, когда боль не отступила даже после сна. Я чувствовал, что схожу с ума, рыдал в голос и что-то бессвязно бормотал, пока он вел меня к дереву пытки.

На четвертое утро он без единого слова отвел меня в штаб-квартиру. Я снова стоял навытяжку перед тем же офицером, который назидательным тоном прочитал лекцию о том, что полагается еврею за неподчинение. Он надеется, что впредь я перестану умничать, стану исполнять все приказы германских властей и делать свою работу как положено. А любые проделки мне дорого обойдутся.

После лекции солдат отвел меня к группе узников, которые носили трупы из товарняков в крематорий. Таская окоченевшие тела, я, ошеломленный тем, что уцелел, мучительно размышлял, как это случилось. Почему меня, уже приговоренного к смерти, круто развернули к жизни? Меня сняли с конвейера смерти, чтобы примерно наказать за проступок, и забыли. Нацистская бюрократическая машина дала сбой, просто не уследила за маленьким ничего не значившим для нее человечком. Может быть, так?

Работа, на которую меня поставили, была тяжелой, но посильной, насколько это слово здесь уместно Я выгружал трупы из товарных нагонов. Наша команда тащила изуродованные тела, от которых исходил тяжелый смрад, и большое помещение возле зловонных печей, и складывала и штабеля. Крематорий работал круглые сутки, поэтому за день нужно было подготовить запас, чтобы ночью печи не простаивали

Примерно через три недели меня с этой работы убрали и загнали в толпу заключенных на площади, числом около полутысячи было очень холодно, дул сильный ветер, за время многочасовою пересчета мы окоченели

Опять сортировка. И опять меня гонят налево. Я знаю, что теперь конец неотвратим и не предпринимаю никаких попыток уйти направо, в группу жизни. Судьбу нельзя обманывать бесконечно…

К нашей группе, левой, приговоренной, подкатывает грузовик, и все заключенные в моем ряду получают по куску черного хлеба и по миске супа из настоящей фасоли. Я совершенно растерян. Лагерный порядок не предусматривает последней трапезы перед смертью. Ничего не понимаю, полная бессмыслица. Но от еды не отказываются. Вкусно…

Через полчаса нас снова строят. Следует ритуал счета-пересчета, немцы козыряют друг другу, и нас гонят строем на железнодорожную станцию.

Только в товарном вагоне я испытываю сильное облегчение. Что бы ни случилось дальше, речь пока не идет о газовой камере. Общее мнение обитателей вагона: нас отправляют на работы в другой лагерь.

Нас высадили в городе Скаржиско-Каменна. Оттуда мы прошли этапом несколько километров до расположенного за городом огромного завода боеприпасов. До войны здесь был арсенал Войска Польского, а теперь — поставщик боеприпасов для всего вермахта на восточном фронте. Нас посадили на грузовики и повезли по огромной территории, окруженной забором из колючей проволоки.