Я сидел на стуле посреди большой комнаты. Передо мной стояли несколько гестаповцев-немцев, за ними маячили прислужники-евреи. С меня стекала вода — видимо, меня приводили в чувство старым способом, обливанием.

Один из немцев шагнул ко мне и с ходу залепил мощную затрещину.

— Грязный ублюдок! Ты убил немецкого офицера! — орал гестаповец. — Хоть соображаешь, что ты сделал? Мало того что ходишь, тварь, с оружием… Мерзавец! Сволочь жидовская!..

Я попытался что-то сказать, но не успел открыть рта, как получил удар по голове рукояткой пистолета от другого немца, а стоявший передо мной ударил меня по лицу и в живот. Теряя сознание, я повалился вперед, и меня вырвало.

Пришел в себя я уже в камере. Болело все тело, мучила страшная жажда. Пытаясь подползти к двери камеры, я чувствовал, что каждое движение вызывает позывы к рвоте. Говорить я не мог, хриплым шепотом стал просить воды.

— Тебе она не понадобится, ублюдок, — с усмешкой бросил мне охранник.

Но возле двери откуда-то возник офицер и приказал ему принести мне воды:

— А то эта свинья, глядишь, околеет… Нет, мы ему так легко сдохнуть не дадим.

Я не сомневался, что они покончат со мной сейчас. Но несмотря на страшную боль, я отчаянно хотел жить и шепотом твердил: я жив, жив, еще жив… Пока снова не провалился в темноту…

На следующее утро меня выволокли из камеры и бросили в грузовик. Выходит, я все-таки выжил. А раз так, то ничуть не удивился, когда охранник в кузове спокойно протянул мне большой кусок хлеба и флягу с водой. Несмотря на боль во рту, я с наслаждением утолил голод и жажду.

Через несколько минут мы приехали на железнодорожную станцию. Меня выбросили на землю возле товарного вагона и запихнули в открытую дверь. Видимо, мне было уготовано судьбой путешествовать с комфортом — вагон был плотно набит одеждой. Когда я попытался забраться поглубже, один из охранников ударил меня ногой в пах с такой силой, что я отлетел в середину вагона. Такой боли, выдирающей жилы, пронизывающей все тело электрическими разрядами, я еще не испытывал. Я корчась катался по полу, чтобы найти менее мучительное положение. Из глаз сыпались искры, как от электросварки. Увечье от того удара осталось у меня на всю жизнь.

А снаружи надо мной потешались охранники. Пока не захлопнули дверь вагона и не заперли ее, их гогот стоял у меня в ушах.

Через полчаса боль немного отпустила; я огляделся и, прихрамывая, побрел по вагону. Вместо своих рваных ботинок я присмотрел очень хорошую пару обуви и тут же переобулся. В другом месте я обнаружил несколько меховых шуб и устроил из них роскошную постель.

Поезд шел несколько часов. Я урывками дремал, временами испытывая приступы боли в паху. Окна вагона были забраны железными решетками, но даже будь они деревянными, мое плачевное состояние не позволяло и помышлять о побеге. Наконец я погрузился в глубокий сон и не просыпался, пока поезд не стал замедлять ход. Сквозь щели в стенках был виден рассвет. Я проспал около суток.

Поезд остановился, через некоторое время двери раскрылись, и двое немецких солдат приказали мне выйти. Пошатываясь, я проковылял между ними через несколько путей к другому составу, где меня впихнули в очередной товарный вагон и заперли.

Этот поезд шел еще один день. Когда меня вытащили из вагона, я увидел море испуганных еврейских лиц, очевидно, здесь происходило распределение по лагерям. Меня втолкнули в группу женщин и детей.

Поезд, который с таким комфортом привез меня в Дахау — так было написано на здании станции, — насчитывал примерно пятнадцать вагонов. Из всех, кроме двух головных, людей уже согнали на платформу, отделенную от остальной территории станции колючей проволокой. Охранники — немцы и украинцы — бегали с винтовками среди испуганных людей, пытаясь выстроить их в шеренгу.

Я не имел понятия, где мы. О Дахау я никогда не слышал, но по виду станционных строений мог предположить, что это, скорее всего, в Германии, похоже, где-то рядом находился лагерь смерти.

Скоро наша группа, в основном женщины и дети, уже шагала через город. К моему удивлению, охранники обращались к нам вежливо и доброжелательно, очевидно, стараясь, чтобы группа держалась вместе, без отстающих, и двигалась быстрее. Детям обещали встречу с родителями, женщинам сулили отдых и еду.

Когда мы проходили мимо опрятных домов и магазинов, меня поразила царившая в городе мирная атмосфера, словно здесь просто снимается сцена из фильма, где сотни изголодавшихся заключенных проходят перед глазами благополучных граждан. Они так и смотрели на нас — абсолютно безразлично.

После недолгого перехода мы пришли к воротам лагеря Дахау. Со всех сторон его окружали высокие ряды колючей проволоки, по углам и через определенные интервалы по периметру торчали сторожевые башни.

Внутри лагеря нас согнали на большую площадь и присоединили к ожидающим сотням других заключенных. Тут многие дети и увидели своих родителей в других группах, а увидев, попытались перебежать к ним. Теперь охранники отбросили напускную доброжелательность, направо и налево раздавая удары прикладов, они с криками гнали детей и родителей на их места. Нескольких заключенных застрелили.

Минут через пятнадцать нашу группу присоединили к шагавшей на распределение колонне. Кроме тех случаев, когда немцы уничтожали всю партию поголовно, распределение проводилось по четко заведенному порядку. Группа шагала мимо эсэсовского офицера, который беглым взглядом определял, кто годен для работы, а кто нет. Первых он мановением пальца отправлял направо, остальные шли налево. Выстраивались две колонны. Левая то и дело укорачивалась — она шла на смерть.

Я еще не дошел до этой смертельной развилки, когда ко мне подскочил эсэсовский сержант, вытащил меня из колонны и подвел к офицеру, который, даже не подняв глаз, отправил меня налево.

Еще не уверенный, что налево — это окончательный приговор, я был все-таки обеспокоен своим окружением — сплошь старики, женщины и дети. Ведь направо шли здоровые и молодые люди. Пока царила суета и неразбериха, я, улучшив момент, незаметно скользнул в другую группу. Теперь, стоя по правую сторону и пытаясь выглядеть естественно, я оценивал ситуацию: над центральной частью лагеря возвышалась большая сторожевая башня, из которой несколько солдат с пулеметами внимательно следили за перемещениями заключенных, готовые пресечь любую попытку к бегству; бежать у них на глазах было абсолютно невозможно.

Начал моросить дождь. По небу низко плыли тяжелые черные тучи. Внезапно резко усилился ветер, и с неба посыпались первые крупные капли приближающегося ливня. А через две-три минуты разразилась настоящая буря. День превратился в ночь. Шум дождя и раскаты грома заглушали команды промокших насквозь эсэсовцев, нарушили неукоснительный порядок распределения, наступил полный хаос. Тут я и решился бежать.

Мы стояли в каких-то четырех метрах от забора, к которому, как я успел заметить, ток еще не был подведен. Я рванул к забору и упал перед ним на спину. Схватив руками проволоку, я попытался ее приподнять. Она слегка поддалась, и этого хватило, чтобы протиснуться под нее, в клочья разрывая о колючки одежду и до крови раздирая ноги.

Когда я уже вскочил и бросился бежать, по левому плечу ударило что-то очень острое и горячее. Удар едва не свалил меня с ног, но я, спотыкаясь и раскачиваясь на бегу, несся прочь от колючей проволоки и скоро скрылся в темной стене дождя. Потом я очутился на какой-то дороге, увидел вдалеке огни домов. Плечо горело, вся рука стала горячей и липкой. Я собрал остатки сил, чтобы не упасть, доковылял до ближайшего дома и постучал в дверь. Будь что будет.

Дверь быстро отворилась, и я упал на руки чрезвычайно удивленного человека средних лет.

— В чем дело? — спросил он по-немецки и помог сесть на скамейку в прихожей.

Задыхаясь, я сказал ему о своем побеге Он посмотрел на мой окровавленный пиджак, затем приподнял меня и. не сказав ни слова, отвалок на кухню, где разрезал острым ножом швы, оторвал рукав пиджака, а потом наложил жгут и вытер кровь. Закончив возиться со мной, он взял телефонную трубку и сказал несколько слов. В полуобморочном состоянии я не только не мог понять, о чем он говорил, но даже не думал об этом. Мне стоило громадных усилий не потерять сознание.

Хозяин дома приготовил чай с медом, я сделал несколько глотков. Немного полегчало. Через час на кухне появился седовласый человек с докторским чемоданчиком. Немцы молча переглянулись, доктор предложил хозяину отвести меня в подвал. Там меня уложили на койку, доктор наполнил шприц, сделал мне укол и велел считать до двадцати. На счете «пять» я вырубился.

Проснулся я утром в койке с рукой на перевязи. Рядом в кресле расположился хозяин. Убедившись, что я проснулся, он взял со стола три пули и протянул их мне:

— Это вытащили из твоего плеча, мой мальчик…

— Вы меня сдадите? — безнадежно спросил я.

Хозяин нахмурил лоб и брезгливо отмахнулся:

— Об этом не беспокойся! Я немец, но нацистов не переношу! — И он коротко поведал о себе: все три сына погибли на службе в вермахте, жена умерла в сороковом, а вытащивший из меня пули седовласый человек — его родной брат, отличный хирург. Кто он сам? Не важно. Для нас обоих лучше ничего не знать друг о друге…

Я оставался в подвале. Хозяин кормил меня и бережно помогал разрабатывать плечо. А я не мог не думать о страшной опасности, которой его подвергаю. Ведь я уже достаточно окреп, чтобы покинуть его дом.

На пятый день я прямо спросил его, что мне делать. Конечно, следовало возвращаться в Польшу, но выбраться из Германии без документов не представлялось возможным. Так и не ответив на мои вопрос, хозяин ушел, а когда вернулся в подвал с моим обедом сказал, что у него родилась идея. Он дал мне пятьдесят марок и пачку немецких сигарет и снова исчез, пообещав, что скоро вернется.

Вернулся он с форменной железнодорожной фуражкой и мусорным веником. А идея заключалась в том, чтобы отвезти меня на станцию и посадить на поезд в Польшу в качестве носильщика и уборщика.

Когда мы поднялись, чтобы отправиться на станцию, я стал умолять его назваться, чтобы я оставшуюся жизнь мог вспоминать спасшего меня человека. После долгого раздумья он назвал свое имя, и я со слезами на глазах обнял Франца.

Франц отвез меня на станцию на своей машине и без особых затруднений посадил на поезд. Как только состав тронулся, я принялся рьяно исполнять свои служебные обязанности. Очень сомневаюсь, что на железных дорогах Германии когда-нибудь работал столь прилежный уборщик, не оставлявший ни пылинки, ни соринки в самых укромных уголках вагонов.

Моей единственной проблемой был кондуктор. Я ехал без документов, но не опасался эсэсовцев и полицейских. Немцы всегда питали уважение к форме, так что фирменная фуражка в сочетании с веником вполне могли заменить удостоверение. Спасибо Францу! Другое дело кондуктор. Он должен знать всех, кто работает в поездной бригаде, и я мог только догадываться, что может случиться при встрече с ним. Благодаря всевозможным ухищрениям и просто везению я умудрился избежать такой встречи вплоть до самой Польши. Но когда мы подъехали к городу Кельце, он все-таки поймал меня. В проходе скопилась масса народа, и я, сделав вид, что не слышу окрика кондуктора, пошел дальше. Он схватил меня и неимоверно долго крыл отборнейшими польскими ругательствами. Я не сразу сообразил в чем дело: кого-то в вагоне вырвало, и я должен убрать за ним. Я немедленно извинился перед кондуктором и, как только он меня отпустил, с энтузиазмом бросился выполнять свои обязанности. Наверное, никто еще не убирал блевотину с таким облегчением. От радости я смеялся, вызывая у пассажиров опасение, что уборщик сумасшедший.

Сойдя с поезда в Кельце, я быстро добрался до расположенного неподалеку Сендзишува. Вообще-то я собирался в Варшаву, но потом решил попытать счастья с паном Мариновским.

В конторе компании ничего не изменилось. Пан Мариновский сидел за столом и пил чай. Увидев меня, он так удивился и обрадовался, что закашлялся и чуть не захлебнулся. Он вскочил и крепко меня обнял.

— Беник, дорогой мой, — сказал он, откашливаясь и утирая слезы, — вот уж не думал, что снова встречу тебя в этой жизни. Не знаю, как тебе это удалось, но я счастлив вновь тебя видеть.

Я тоже был несказанно рад встрече и рассказал пану Мариновскому о своих приключениях. Он тут же предположил, что я нуждаюсь в работе и жилье. А я заверил его, что буду рад снова у него работать.

— Будь спокоен, Беник, работу тебе найдем и место тебе будет, где сможешь остановиться. У нас больше нет еврейских рабочих, нет и облав. Осторожность, конечно, не помешает, но все будет в порядке.

Забрезжила надежда. Может быть, здесь закончатся мои мытарства, может быть, вот оно, безопасное место, где я смогу переждать до конца войны. Если она когда-нибудь закончится.

Мне тут же дали работу — складывать бревна во дворе. Поначалу сильную боль причиняло продырявленное пулями плечо, но, когда Мариновский узнал об этом, он велел мне не усердствовать. А вечером дал рекомендательное письмо к одному из своих каменщиков, которому доверял. У этого человека я мог спокойно остановиться. Перед моим уходом Мариновский опять обнял меня и повторил, как рад моему возвращению, как ценит мое мужество, как будет приятно вновь услышать мои задушевные песни.

И как мне стало тепло на сердце от его слов!

Каменщик, простой, славный человек, жил в крепком кирпичном доме, который сам построил. От пана Мариновского он уже знал, кто я такой на самом деле, и в первый же вечер с сочувствием расспрашивал о моих несчастьях и похождениях. Он был поражен услышанным и дал мне понять, что в его доме мне ничто не угрожает.

Скоро я втянулся в новую, спокойную жизнь. Плечо быстро заживало, работа на свежем воздухе и хорошая еда быстро восстанавливали силы. Я просто наслаждался тем, что жив.

Так продолжалось около двух недель. А потом небольшими группами стали наведываться подростки из гитлерюгенда. Эти тринадцати-четырнадцати-летние мальчишки шныряли вокруг и совали носы во все, с чудовищной подозрительностью задавая неудобные вопросы. Двое из них, кое-как говорившие по-польски, стали интересоваться у рабочих, не видали ли они здесь евреев.

— Всех евреев выловили. Ни одного не осталось, — не задумываясь ответил я.

То ли что-то в моем тоне, толи моя внешность вызвали подозрение подростков, и они стал выспрашивать подробности — обо мне и моей семье. Выручил пан Мариновский, который оказался поблизости и заверил юных нацистов, что я чистокровный поляк и к тому же его родственник. Это удовлетворило мальчишек, и они ушли.

Я расценил этот инцидент как предупреждение. Сейчас обошлось, но наверняка придут другие, и это принесет всем нам беду. Я сказал пану Мариновскому, что мне, как ни печально, лучше вернуться в Варшаву, где еще остались друзья моей семьи — поляки, на чью помощь мне можно рассчитывать.

Мариновский расстроился, но согласился, что это, пожалуй, будет правильным выходом. Сказав это, он добавил, что в любое время с радостью примет меня обратно. На следующий день он исхитрился раздобыть все необходимое для безопасного путешествия в Варшаву — и билет, и надежные документы на польское имя. Тепло попрощавшись с другом, я спокойно сел в дневной варшавский поезд.

Поезд шел почти целые сутки и прибыл в Варшаву на рассвете. Когда я вышел в город и не спеша двинулся по просыпающимся улицам столицы, меня вновь поразило ощущение почти нормальной жизни. Заполнялись покупателями рынки, где торговали всем, что душе угодно, сновали грузовики и повозки с товарами. Обыденная варшавская жизнь, почти как прежде, и от этого пережитое казалось чем-то очень далеким и нереальным.

Что бы я ни говорил пану Мариновскому о друзьях-поляках, единственными, к кому я мог обратиться, оставались супруги Юркевичи. Пани Юркевич была одной из клиенток моего отца. Во время своих много численных визитов к нам она сблизилась с мамой, обе супружеские пары нередко ужинали вместе и стали друзьями. Пан Юркевич, милый сердечный человек, был помощником управляющего в большом универмаге. Несмотря на свой печальный опыт с семейством Врона, я надеялся, что Юркевичи не изменились.

Жили они в той чистой части города, которую давно облюбовали аристократические семьи Варшавы. Опасаясь слишком любопытных глаз соседей, я, прежде чем подойти к их дому, покружил на почтительном расстоянии от него и выждал, пока никого не будет поблизости.

Когда я постучал в дверь, пани Юркевич долго подозрительно переспрашивала «кто там» и, отворив, не сразу меня узнала. Только внимательно присмотревшись, она оцепенела от изумления, а потом крепко обняла меня и пригласила войти.

Мой рассказ об ушедших навсегда ее друзьях, о моих мытарствах сильно ее расстроил. Тем не менее мой вопрос, могу ли я найти у них временное убежище, застал ее врасплох — надо посоветоваться с мужем, который вернется к ужину. Что ж, такие решения принимались сейчас непросто…

Пани Юркевич накормила меня и предложила прилечь, что оказалось очень кстати — я действительно очень устал и проспал до прихода пана Юркевича.

— Я мог ожидать чего угодно, но встретить в эти дни сына пана Липмана… — сказал он с доброй улыбкой, — это… это просто невероятно. Для меня большая радость принять тебя в своем доме.

Итак, все разрешилось. Друзья-поляки не прогнали меня, хотя я не имел права их упрекнуть, если бы такое случилось. От моих слов благодарности пан Юркевич отмахнулся:

— Сам знаешь, времена нынче опасные, но мы придумаем, как тебе помочь.

За ужином мы взвесили все «за» и «против» и окончательно решили, что я остаюсь у Юркевичей. Если никто из соседей не видел меня входящим в квартиру, есть надежда, что о моем пребывании здесь никто и не пронюхает. Надежда, но отнюдь не уверенность. И первые дни мы сильно нервничали. Пани Юркевич строго-настрого наказала избегать малейшего шума, когда я остаюсь в квартире один, даже не спускать воду в туалете. Пан Юркевич периодически делал вылазки, чтобы как бы ненароком ни слушать, что знают соседи Через две-три недели мы почувствовали себя свободнее, и наш быт понемногу устоялся. Я помогал пани Юркевич в домашних делах. Вечерами играли в шахматы. Раньше играть мне не приходилось, но я быстро научился и вскоре часа ми просиживал за доской с пани Юркевич, которая, правда, пока давала мне фору. За время, что я провел у этих хороших людей, мы очень сблизились, и я никогда их не забуду.

Все рухнуло примерно через месяц. Это случилось поздно вечером, когда после семейного ужина я уже укладывался спать. Внезапно сильные удары сотрясли дверь. Пан Юркевич, который был еще на ногах, спросил, кто это.

— А ну открывай, тупая польская свинья! Сейчас дверь сорву! — орал грубый голос на немецком.

Я молниеносно вскочил и бросился в ванную комнату, где на такой случай лежал заранее собранный мешок с моими вещами. Схватив его и махнув на прощанье рукой, я прямо в пижаме полез в окно. Рядом с ним проходила водосточная труба, по ней я и соскользнул с четвертого этажа на землю.

Было уже поздно, на улице пусто. Я добежал до ближайших развалин и быстро переоделся, думая только об одном: как долго может продолжаться это безумие? Если бы не моя молодость и приобретенная способность приспосабливаться к любому повороту судьбы, к внезапной перемене обстоятельств, я бы так долго не продержался. Но теперь я чувствовал, что надолго сил мне не хватит. Из-за постоянной опасности нарастала тяжелая тревога, давила на меня, лишала остатков воли…

Переодевшись, я направился в гетто. Юркевичи были последней знакомой мне польской семьей, которой я мог довериться. Гетто — последнее мое убежище. Проникнуть в него через знакомые развалины не составляло труда и я провел ночь в нашем доме на полу.

На следующий день я бродил в поисках хоть каких-то знакомых, совсем не представляя себе, что делать дальше. Разумеется, после того, как меня забрали в прошлый раз в Общине, зарегистрироваться там я мог. А без этого не было работы, а значит источника пропитания.

Хотя в гетто евреи еще жили, его население уменьшилось примерно наполовину. Я несколько часов кружил по полупустым улицам и переулкам, но так и не встретил ни одного знакомого лица, не нашел ничего поесть и присел отдохнуть у входа в неприметный дом на улице Мила, что в самом центре гетто. Как и везде, здесь каждый день складывали тела умерших. Некоторые просто ложились посреди улицы и умирали, потому что им некуда было идти. Другие умирали дома, их тела выносили родные. Только очень богатые могли позволить себе похоронные дроги. Община держала для ежедневного сбора и вывоза тел десятки ручных тележек. Сидя у входа в дом, я наблюдал за скорбной процедурой и вдруг услышал, что кто-то окликает меня по имени. Я поднял голову и увидел старого школьного друга Гершона. А я думал, что его уже давно нет в живых.

Мы оба страшно обрадовались и, стоя на улице, долго рассказывали друг другу о своих мытарствах. Узнав, что я бездомный, Гершон настоял, чтобы я поселился у него. Его родители умерли, и они с братом жили вдвоем. Дома Гершон нашел какую-то еду. Мы поели, а потом беседовали до глубокой ночи. Гершон рассказал, что работает в немецком гараже неподалеку от гетто. Денег там не платят, зато есть другие преимущества, о которых я узнаю, если ему удастся меня туда пристроить.

Следующим утром я провожал Гершона на работу. Мы прошли через одни из главных ворот гетто, где нас посадили в грузовик и отвезли в немецкий гараж. Там Гершон подошел к офицеру и стал ему рассказывать, какой я замечательный, незаменимый в гараже автомеханик. Офицер особого интереса ко мне не проявил, но взять меня согласился. В конце концов, это ему ничего не стоило; он предупредил Гершона, что берет меня под его ответственность: если я что-нибудь испорчу, поломаю, нас обоих расстреляют как саботажников. Гершон беспечно рассмеялся.

Начался непростой для меня рабочий день. Я и о легковых автомобилях по сути не знал ничего, а о грузовиках мне было известно только, что они больше и тяжелее легковых. Под капот машины я никогда не заглядывал и теперь очень быстро обнаружил, что даже не знаю, как его открыть.

Капот первого моего грузовика изрядно попортил мне нервы. Пока я лихорадочно пытался нащупать пальцами, за что потянуть, чтобы проклятый капот открылся, офицер с интересом наблюдал за мной из окна своей конторы. Когда я перехватил его взгляд, меня прошиб холодный пот, и я начал дергать за все, что придется. Ничего не срабатывало, я понял, что мне конец. Когда я снова глянул на немца, то, к своему изумлению, увидел его улыбку и жест, демонстрирующий мою исключительную тупость. Потом он отвернулся и ушел.

Я немедленно позвал Гершона, который показал мне, как открыть капот. Что делать дальше? Застелить капот тряпкой, взять отвертку и сделать вид, что очень занят. Ох как трудно несколько часов изображать какую-то деятельность, согнувшись над мотором.

Когда настало время обеда, мы взяли бумажные пакеты с едой и сели есть. Гершон подгонял меня, чтобы я ел быстрее, и до окончания обеденного перерыва, прихватив еще один бумажный пакет, пошел обратно на рабочую площадку. Я последовал за ним. Через несколько минут появился польский рабочий с таким же коричневый пакетом. Произошел мгновенный обмен, и все мы вернулись к работе. На мой вопрос о смысле операции Гершон загадочно ответил:

— Держи глаза и уши открытыми, а рот закрытым, тогда дела пойдут в гору.

Вечером по дороге домой Гершон поведал мне о своем гешефте. Он приносит рубашки, белье, отрезы шелка и прочие товары, а поляк — продукты. У них давно отработан порядок обмена без всякой торговли, все заранее оговорено. Я был поражен.

— Давно этим занимаешься? — спросил я.

— Почти год, — ответил он с самодовольной улыбкой. — И немцы до сих пор меня не трогали. Даже не догадываются, кретины.

Гершон открыл пакет, где оказалось килограммов десять разнообразной снеди и поделил содержимое пополам: половину себе, половину — поставщику товара. Тут я наконец понял, о каких преимуществах работы в гараже говорил мой предприимчивый товарищ.

Уже неделю я «трудился» в немецком гараже, делая вид, что ремонтирую машины. А Гершон занимался вполне реальной торговлей. Но видимо, мое присутствие каким-то мистическим образом спугнуло его удачу. В тот день мой товарищ провел успешную сделку и выменял изрядное количество продуктов. После смены немцы впервые неожиданно устроили досмотр всех еврейских рабочих. Когда очередь дошла до Гершона, они вывалили на землю целую гору сыра и колбасы. Я заметил, как от вида этого богатства вытянулись лица стоявших рядом с нами евреев.

Офицер потребовал объяснить, откуда у Гершона продукты. Ответ немцев явно не удовлетворил — они принялись избивать моего товарища и не остановились, даже когда он уже лежал на полу. Удивительно, что они не застрелили его сразу, — может быть, не хотели этого делать в гараже. Но ведь могли бы и забрать в гестапо. Почему-то все обошлось. Немцы долго орали на полуживого Гершона, но в конце концов позволили нам оттащить его в грузовик и отвезти в гетто.

Когда я внес Гершона в квартиру, он уже немного пришел в себя, однако был сильно подавлен. О возвращении в гараж не могло быть и речи, стало быть, обустраивать нашу жизнь в гетто придется по-новому. Я попытался успокоить его: что-нибудь придумаем, при твоих-то деловых талантах торговля рано или поздно наладится…

Как же, наладится! Я еще не договорил ободряющих слов, как вломились еврейские полицейские, подняли нас с постелей и велели немедленно выйти на улицу. Я-то давно уже стал истинным мастером по сборам при аресте: вскочив с постели, мгновенно оделся. Гершон, увы, столкнулся с этим впервые и был медлителен. Полицейские стали молотить его дубинками по ногам и спине, а когда он упал, взялись за дело всерьез. Настоящие садисты, они били сильно и изощренно, не то что самоуверенные немцы. Через несколько минут Гершон потерял сознание, и мне велели плеснуть ему на голову ковш воды. Смешиваясь с кровью, вода стекала по безжизненному лицу на пол. Еврейские ренегаты с довольными смешками наблюдали за этой сценой. Когда Гершон застонал, один из них схватил его за ноги и за шею и выволок наружу. Гершон не мог встать и присоединиться к другим уже стоявшим на улице задержанным. Тогда охранник еще несколько раз ударил его ногой в лицо.

Еврейская полиция выстроила нас и погнала вперед. Я и еще один еврей из наших с двух сторон поддерживали полуживого Гершона.

Через несколько кварталов мы вышли и я Мурановскую площадь, откуда когда-то началась мои первая ходка и лагерный ад. Прошел год, а ничего не изменилось. Все так же ослепляющие прожектора окрашивали в белый мертвенный цвет многотысячную толпу растерянных плачущих людей. Все так же эсэсовцы что-то кричали и ударами прикладов сгоняли в группы обезумевших от ужаса мужчин, женщин и детей. Минут через пятнадцать прошла сортировку и была отправлена направо и моя группа, по большей части молодые ребята. Нас построили, пересчитали, и мы пошли к станции, где нас впихнули в так хорошо знакомые мне товарные вагоны.

В вагоне я все-таки оказался рядом с Гершоном. Когда состав тронулся, я ободряюще похлопал его по плечу, словно верил во что-то хорошее, что ждало нас впереди. Нет, не верил.