Облава и загрузка в товарные вагоны были мне хорошо знакомы. Разве что на этот раз в толпе на вокзале народу было поменьше, едва ли набралось триста-четыреста человек.
Нас запихнули в четыре вагона для скота, которые, очевидно, были частью состава, сформированного в разных городах по пути в Сендзишув. Вагон, куда я попал, явно не мыли после прошлого использования. Страшно воняло мочой и экскрементами, и это помимо обычной духоты и страха. На сей раз окна были забраны железными решетками, и после быстрой проверки я отбросил мысль о попытке выбраться через них из вагона.
Сначала поезд двигался очень медленно, потом набрал скорость. Люди вокруг меня плакали и спрашивали друг друга, что нас ожидает, Любой слух с телеграфной скоростью распространялся по вагону и не вызывал ни малейшего недоверия или сомнения… Отравят газом. Расстреляют. Похоронят заживо… Но были и такие, кто отвергал подобные предположения, кто продолжал верить в благополучный исход. Такие были.
После многочасовой дороги с маневрированием, заездами на запасные пути, перетасовкой вагонов состав окончательно остановился, двери раскрылись. В прежних моих этапах у нагонов толпились эсэсовские солдаты, которые прикладами выгоняли людей из вагонов. На сей раз было иначе. Немцы кричали, но почти беззлобно, так, для порядка. Солдаты даже помогали людям спуститься из вагона, только поторапливали, добавляя, что их там ждут.
Мальчик лет десяти остановился у вагона и сел на землю. Офицер поспешил к нему.
— Вставай, мальчик, мы должны поторопиться! — голос офицера был теплым и сочувствующим.
— Вы забрали моих родителей, — кричал мальчик сквозь слезы. — Я ненавижу вас! Ненавижу!
— Твоя мама ждет в машине, давай поторапливайся! — посмеивался нацист.
Мальчик, поверив, что все налаживается, встал и присоединился к общей группе.
Чудовищная атмосфера нереальности. Какой-то безумный карнавал. Многие вокруг меня внезапно ободрились, к ним возвращалась уверенность, что все образуется, что немцы в конце концов не звери… Но я не первый раз шел по этому пути и хорошо знал, куда он ведет. Дорожный указатель извещал: в Треблинку.
Нашу толпу вежливо, но настойчиво направили от вагонов в сторону огороженной площадки, где мужчин отделили от женщин и всех выстроили в шеренги. Неожиданно я увидел знакомое лицо, рядом со мной в шеренге стоял друг детства по имени Мойше. Он шепотом объяснил мне, что такое Треблинка.
— Это лагерь смерти, — сказал Мойше. — И пахнет здесь смертью.
Я тотчас принюхался ко всепроникающему тошнотворно сладковатому запаху, отдаленно напоминавшему запах подгоревшего мяса.
— Что ты хочешь этим сказать, Мойше? — спросил я.
— То, что сказал, Беник. Это и есть Треблинка, Беник, город смерти. Здесь каждый день убивают тысячи людей, а тела их сжигают. Нас с тобой тоже убьют и кремируют.
Я не могу описать переполнившее меня чувство, когда я попытался осмыслить слова Мойше. К горлу подступил тошнотворный комок. На моем лице, наверное, отразился такой ужас, что он схватил меня за руку и стал трясти:
— Друг, не умирай! Прошу тебя, не умирай…
Когда он убедился, что я не умираю, не падаю в обморок, он попросил меня во имя старой дружбы уйти вместе, умереть рядом, вдвоем отправиться в путь, в конце которого мы встретим наших ушедших близких и будем счастливы с ними. Мольба Мойше о смертельном союзе лишила меня остатков мужества и самообладания.
— Нет, нет! Нет! — кричал я, отталкивая Мойше. — Нет! — Я хотел жить.
Между тем очередь заключенных продвигалась в направлении длинного деревянного барака, и минут через пятнадцать все вошли.
Внутри я увидел ряды столов. За каждым сидел еврей и выкрикивал, какие вещи должны оставить здесь заключенные. По мере продвижения очереди люди покорно клали требуемое на соответствующий стол. На первом изымали ювелирные изделия, часы и прочие ценности.
Человек, стоявший в очереди впереди меня, был хорошо одет, хотя его костюм был помят и испачкан. На его пальце поблескивало кольцо с крупным бриллиантом, которое надлежало сдать. Он попытался стянуть драгоценность с пальца, но кольцо не поддавалось. Человек остановился и, покраснев от усилий, стал вращая стягивать его. Очередь встала.
Быстро подошел эсэсовский офицер. Он пристально посмотрел на бриллиант и заорал на беднягу.
— Снимай кольцо! Быстро!
Человек задрожал и, стараясь стоять прямо, испуганно сказал немцу:
— Я не могу… не снимается…
Офицер ухватился за кольцо и попытался силой содрать его с пальца еврея. Ему это не удалось, и тогда он кивнул стоящему рядом солдату. Тот протянул ему что-то вроде большой опасной бритвы. Офицер проворно полоснул ею по пальцу и бросил его вместе с кольцом на стол перед сидящим за ним евреем. Рот ошеломленного, побелевшего от боли человека беззвучно открывался и закрывался. Выставив вперед руку, он смотрел, как из обрубка фонтанирует кровь.
А его уже подтолкнули к следующему столу. Мне сдавать было нечего, поэтому я продвинулся вслед за ним. А у него потребовали пиджак. Истекая кровью, он посмотрел на еврея за столом, потом его глаза закатились, и он рухнул на пол.
Тут же подскочил солдат и пнул беднягу — жив ли он? Тот не пошевелился, и солдат приказал мне вынести тело. Мойше хотел двинуться за мной, но солдат ударил его по зубам, а мне приказал выйти через ту дверь, в которую только что вошла очередь заключенных. Нам было не суждено умереть вместе.
Я взвалил казавшееся бездыханным тело на плечи и понес к выходу, но в дверях едва не потерял равновесие, и немец велел еще одному молодому парню из очереди помочь мне. Чтобы не касаться окровавленной руки, я ухватил тело за ноги, и мы вслед за солдатом двинулись вдоль барака. Вдруг еврей, которого мы несли, громко застонал. Немец тут же вытащил пистолет и выстрелил ему в голову, обрызгав кровью моего напарника. Мне показалось, что тот теряет сознание и сейчас уронит теперь уже мертвое тело. Обошлось.
Миновав небольшой подъем, мы поравнялись с огромной ямой, до краев заваленной телами. Немец приказал бросить туда труп и возвращаться в барак.
Когда мы снова подошли к очереди на сдачу ценностей, нас остановил офицер СС в открытом автомобиле. Он подозвал нашего солдата и сказал, что одалживает нас. Солдат запротестовал — он, мол, обязан вернуть нас в барак, но офицер, не обращая на него внимания, приказал нам сесть на заднее сиденье, где я увидел массивный деревянный ящик, похожий на тот, куда в бараке складывали отобранное у евреев.
Из лагеря мы коротким путем быстро выехали к полустанку, где стояли набитые одеждой товарные вагоны. Остановив возле них машину, офицер вытащил пистолет и приказал нам поставить ящик в один из вагонов.
Я залез в вагон, вдвоем с напарником, который оставался снаружи, мы подняли ящик и стали заталкивать его на меня. В нескольких метрах от нас офицер разговаривал с сержантом из охраны.
Звериное чутье подсказало мне нырнуть в дальний угол вагона и зарыться как можно глубже в груды одежды. Меня вел инстинкт, а не рассудок. Ведь, следуя элементарной логике и простейшему расчету, ни шансов, ни времени у меня не было.
Едва я скрылся в тряпье, офицер закричал:
— Где твой приятель?
— Не знаю, господин начальник, — последовал ответ.
И сразу — два выстрела и звук падающего тела. Затем топот сапог и приказ офицера сержанту: подняться в нагон и потыкать штыком в тряпье. Я слышал, как бьется мое сердце
Сержант, с силой вонзая штык в груду одежды, приближался ко мне с другого конца вагона. Когда он был уже совсем близко, офицер приказал ему прекратить поиск.
— Хватит! Эта тупая свинья наверняка подлезла под вагон. Далеко ему не уйти, мы его найдем.
Дверь вагона закрылась. Лязгнул засов. Через несколько минут поезд тронулся. Больше часа я не шевелился, потом осмелел и высунулся ровно настолько, чтобы свободно дышать.
Поезд шел без остановки. Несколько часов спустя он стал притормаживать и встал. Дверь открылась, ящик вытащили наружу. Поезд двинулся дальше.
Теперь я немного успокоился, выполз из тряпья и осмотрелся. Вагон был заполнен штабелями мужской одежды, и я потратил около получаса, чтобы подобрать себе приличный гардероб — на мне хорошо сидел симпатичный костюм в полоску.
Убедившись, что окна и двери деревянные и их легко выбить, я решил ждать темноты, чтобы покинуть вагон. То, что я видел из окна, не походило на Польшу. Очевидно, мы въезжали в Германию.
Как только стемнело, я высадил окошко и повторил свой старый трюк: высунул ноги, протиснул плечи и спрыгнул с поезда. Мне снова повезло, и, хотя я несколько раз перекувыркнулся, обошлось без серьезных ушибов и повреждений. Воистину удача не покидала меня.
Ночь я бродил в поисках людей, а когда начало светать, увидел пасущихся на выгоне коров. Пройдя вдоль забора, я вышел на тропинку к маленькому кирпичному домику, приютившемуся среди сосен на краю поляны. Я просидел у тропинки довольно долго, размышляя, что делать дальше. В конце концов, голод взял верх над осторожностью, и я подошел к домику. Залаяла собака. Опрятный заборчик, калитка, табличка с фамилией хозяев: Мюллер.
Дверь отворила очень приятной наружности немка в скромном домашнем платье. Пышная, с уложенными на макушке косами, она казалась олицетворением сельской простоты и открытости.
Я знал немецкий достаточно прилично, чтобы поддержать разговор, но побаивался за свой еврейский акцент, поэтому заговорил по-польски. Она не поняла ни слова, пришлось перейти на немецкий, но говорить как можно медленнее, чтобы скрыть выговор. Я назвался поляком, отработавшим на немецких фермах. По плохому здоровью меня отпустили домой, куда добираюсь попутками. Мою историю немка приняла без вопросов и пригласила в простой, но очень опрятный дом. Пока мы беседовали, я разглядывал развешенные в маленькой гостиной семейные фотографии, а потом она повела меня на кухню, где приготовила завтрак из капусты, жареного лука и бекона. Пока я утолял голод, хозяйка рассказала о трех своих сыновьях в армии, об одном из них, убитом при вторжении в Польшу. Рассказывая о них, она не могла сдержать слез. Она призналась, что я напоминаю ей погибшего сына. Она бы оставила меня в своем доме, но ее муж, который работает на заводе боеприпасов, человек очень строгий, добровольно сотрудничает с СС и вряд ли одобрит такой поступок жены.
Я спросил фрау Мюллер, не поможет ли она мне вернуться в Польшу. Она проводила меня на вокзал, купила билет и дала немного денег.
По дороге домой меня то и дело охватывал страх, но обошлось без происшествий. Как же трудно отвлечься от мысли о доме! В Варшаве у меня абсолютно никого и ничего не осталось. Но когда некуда идти, казалось естественным вернуться в гетто. И я, шестнадцатилетний, оставшийся без семьи и родного дома, почти полностью лишенный любых надежд, все-таки туда вернулся, чтобы как-то жить дальше.
В гетто пало еще хуже, чем было, если это вообще возможно. На улицах меньше прохожих, но больше нищих, умирающих, мертвых. Живые люди похожи на бледные тени. Просто невероятно, какие страшные перемены произошли здесь за годе небольшим.
Но при виде знакомых с детства улиц я все равно испытывал непонятный душевный трепет. Каждый закопченный, выгоревший дом, каждая сохранившаяся стена были для меня частицей памяти о моей Варшаве, ниточкой, которая связывала меня с навсегда ушедшими людьми.
Бесцельно побродив по улицам более часа, я решил зайти в нашу квартиру. Хоть я и знал, что там для меня ничего не осталось, меня все равно неудержимо тянуло туда.
Разбитая входная дверь висела на одной проржавевшей петле. Внутри все разломано и разбросано. Обломки мебели, несколько треснувших тарелок. В одной из комнат на полу я нашел горстку измятых и порванных семейных фотографий, поднял одну, сохранившуюся лучше других. Четверо смотрели на меня, улыбались мне с фотографии. Теперь я остался один. Я уронил снимок на пол, сел и заплакал.
Оставаться здесь я больше не мог и пошел дальше в надежде встретить кого-нибудь из оставшихся в живых соседей или старых знакомых. Обойдя несколько квартир, я убедился, что никого не встречу: либо жилище было разгромлено и разграблено, как наша квартира, либо в нем поселились новые, незнакомые мне люди.
Я снова пошел по улицам. Вот ресторан, где я когда-то славно поужинал на дармовщинку. Улица серая и грязная, как и все вокруг. В десятке метров от входа прямо на дороге два трупа. Но люди входят в ресторан и выходят. Из чистого любопытства я тоже решил зайти. Народу полно. Едят, пьют, смеются. В углу играет маленький оркестр, много женщин, явно доступных за определенную плату.
Подошел официант, но мне беглого взгляда на меню с ценами оказалось достаточно, чтобы тут же покинуть этот островок прежней варшавской жизни.
Я еще немного побродил по городу, пока наконец не нашел квартиру своего знакомого по имени Генрик. Когда я постучат в дверь, уже наступила ночь, над головой сияли звезды. Никто не ответил, я постучал громче и тоже без толку. Я обошел вокруг дома, чтобы заглянуть в окна на первом этаже. В темноте квартиры я различил чье-то лицо.
— Генрик, Генрик! Это ты? Открой, это я, Беник Липман.
Лицо исчезло, а через несколько минут дверь распахнулась, Генрик вышел и крепко обнял меня. Мы не были лучшими друзьями, но теперь найти в этом городе кого-то из своего прошлого живым было едва ли не чудом.
Сидя в квартире Генрика, мы наперебой рассказывали друг другу свои горестные истории. У него немцы тоже забрали всю семью, он, как и я, остался один. Впрочем, после некоторого колебания Генрик добавил, что теперь у него есть товарищи — он связан с группой сопротивления, и они находятся в контакте с польскими группами по ту сторону стены.
Из всего, что я узнал за последний год, это была самая волнующая, потрясающая весть. Сама мысль о том, что евреи могут наносить удары нацистам, мстить им за убитых родных и друзей, приводила меня в трепет, заставляла сильнее биться сердце. После всего, что я видел, за смерть даже одного эсэсовца стоило заплатить любую цену. Я сказал Генрику, что мечтаю присоединиться к группе. Он пообещал на следующий день взять меня на встречу со своими товарищами.
Наутро мы поделили с Генриком немного хлеба и сухофруктов и направились к разрушенному зданию, через которое он переходил на другую сторону. Перед тем как выйти из гетто, Генрик снабдил меня удостоверением личности и стал полчком по имени Ромек Гимелевский, двадцати одного года. Мне-то было всего шестнадцать, но пережитое оставило свои след, и я запросто мог сойти за двадцатилетнего.
То, что дома у Генрика хранились польские паспорта, произвело на меня сильное впечатление: мой друг был в самой гуще борьбы и не безоружен. О своей подпольной работе он говорил с таким энтузиазмом, что моя решимость принять в ней участие становилась все сильнее и сильнее.
Мы вышли из гетто и через час очутились в районе, известном еще в довоенной Варшаве своей преступностью. Миновав кварталы опустевших домов, мы вошли в один из них, спустились в подвал и прошли по подземным переходам, очевидно связывающим соседние здания. Генрик уверенно шел впереди, а я давно уже перестал ориентироваться в этом лабиринте.
Наконец мы оказались в большой, освещенной несколькими голыми лампочками комнате, где на скамейках и деревянных стульях сидели два десятка человек и внимательно слушали выступающего. Генрик шепнул мне, что докладчик — известный политик, один из лидеров Польской социалистической партии. Вот куда я попал! Выступающий говорил о нацистских злодеяниях в гетто, об организации сопротивления. Мне никогда не приходилось слышать ничего подобного, тем более не от еврея, а от поляка, его слова будоражили меня. Может быть, нацистов еще можно остановить и отбросить, подумал я…
После речи поляка меня представили присутствующим, которые тепло встретили нового товарища. Потом меня отвели в комнату с обитыми звукоизоляцией стенами, где дали пистолет с десятком патронов, показали, как пользоваться оружием, и позволили сделать несколько выстрелов в мишень, больше всего меня удивило, что пистолет не забрали, а оставили мне. Сунув его в карман, я немедленно ощутил при лив силы и уверенности Вооруженный я мог теперь защитить себя и своих друзей.
Я поселился у Генрика и вскоре стал полноправным членом подполья. Мне поручили помогать пожилому поляку печатать фальшивые деньги. Социалист с многолетним стажем, он долгое время работал на желез ной дороге, а теперь жил на пенсию в своем скромном домике. В его подвале наша организация установила настоящий печатный станок.
Напечатанные с превосходных матриц купюры практически не отличались от настоящих, разве что бумага у нас была чуть похуже.
Я работал несколько часов в день — закладывал бумагу в машину и складывал в пачки отпечатанные купюры.
Организация завербовала служившего на оружейном складе немецкого офицера. На фальшивые деньги мы покупали у него пистолеты, гранаты, винтовки и даже мины. Офицер назначал очень высокие цены, но это нас не волновало. Просто я подольше стоял у печатного станка.
При такой работе время для меня текло быстро. И сама возможность участвовать в борьбе против нацистов была лучшим вознаграждением: ненависть к немцам, чувство свершающегося возмездия хоть немного приглушали безнадежность существования. Да и принадлежность к группе сопротивления невольно поднимала дух, порождала чувство уверенности среди товарищей. Конечно, каждому из нас постоянно грозила смертельная опасность, но было надежное убежище, нам не грозил голод, потому что на фальшивые деньги всегда можно было купить достаточно еды — все это очень поддерживало психологически. По утрам я просыпался с одним желанием — скорее встать к станку, взяться за дело. У нас была цель, мы пребывали в отличном настроении, радостно улыбались друг другу, шутили И от этого с каждым днем становились ближе.
Мы делали очень опасное дело. Приходилось остерегаться не только полиции, проводившей периодические облавы, но и гестапо. Немцы знали о существовании групп сопротивления и принимали жесточайшие меры, чтобы их уничтожить. Одним из их инструментов было еврейское «гестапо», которое они сформировали из евреев, предавших свой народ за доступную еду и обещание жизни. Кое-кто из этих людей был нам известен, однако оставались другие, которых, как выяснилось, мы не знали.
Когда я встретил Генрика, ячейка сопротивления, которая действовала в гетто, насчитывала десять человек. Одна из наших задач состояла в расширении организации, и мне удалось привлечь несколько новобранцев. Однажды вечером мы собрали нашу десятку, чтобы рассмотреть кандидатуры новичков. До глубокой ночи мы обсуждали каждого новичка, изучали его семью, характер, спорили, не окажется ли он гестаповской крысой. В конце концов, все кандидаты были приняты, настроение поднялось. Легкость, с которой мы набрали новых людей, сеяла уверенность в быстром росте организации — и в численности, и в эффективности.
Из-за позднего часа все остались на ночь у Генрика. Выставили дежурного-наблюдателя, которого позже сменил я. Стоя у темного окна и глядя на безлюдную улицу, я чувствовал усталость и, как ни странно, сильное возбуждение — был переполнен ощущением новизны и ожидания чего-то. Организация укрепляется — сколько же мы можем сделать теперь, сколько ударов нанести нацистам!
На улице послышались шаги. Высунувшись наружу, я смог разглядеть несколько человек, приближающихся к нашей двери. В такое время это могло означать только одно — облава!
Я тут же разбудил товарищей. Через секунду все были готовы к вторжению. А еще через несколько секунд раздался громкий стук, и кто-то потребовал на идише открыть дверь.
— Кто там? — как можно спокойней спросил я.
— Откройте дверь и выходите. Мы знаем, что вы здесь.
— Кто это? — повторил я.
— Еврейское гестапо!
На мгновение — шок, растерянность, отчаянье. И ненависть к предателям.
— Сейчас же выходите, иначе мы вытащим вас оттуда!
Никто не пошевелился. Только Генрик вскочил, подбежал к окну и выскользнул наружу. Гестаповцы тут же его схватили. Вслед за Генриком, выхватив пистолет, во двор выпрыгнул его друг Марек Боренштейн. Он несколько раз выстрелил в схватившего Генрика гестаповца. В этот момент прямо под окнами остановился немецкий грузовичок и стал поливать двор из пулемета. Первая же очередь скосила Марека и Генрика.
На новый приказ сдаться мы уже не реагировали, хорошо понимая, что теперь означает для нас капитуляция. После двух-трех минут тишины гестаповцы возобновили огонь по дому. Брызнули осколками окна, посыпалась штукатурка, мы прижались к полу, и те, у кого были пистолеты, начали отстреливаться, практически наугад. Поняв, что ситуация безнадежна, я отбросил свой пистолет в угол комнаты: если схватят с оружием, не останется никаких шансов добраться живым даже до гестапо. Я попытался убедить своих товарищей сдаться — чтобы сейчас выжить, чтобы сохранить надежду на спасение. Они колебались.
Выстрелы смолкли, и снова раздались крики гестаповцев: «Немедленно выходите!» Мы не решались. В этот момент один из наших парней прокрался к окну вдоль стены и, тщательно прицелившись в менявшего позицию немца, выстрелил. Тот, скрючившись, упал. Теперь брать пленных они не станут.
Пулеметный огонь возобновился, и первая очередь скосила нашего парня у окна. Бешеная пальба продолжалась. Если судить по звукам выстрелов, к евреям «гестаповцам» и немцам прибыло подкрепление.
Я начал осторожно отползать в глубь квартиры, чтобы пробраться к черному ходу. Когда я уже был в коридоре, в комнате за моей спиной раздался оглушительный взрыв, припечатавший меня к полу. Наверное, рванула граната. И сразу воцарилась тишина.
Я прополз дальше, в ванную комнату, к окну, которое выходило в проулок позади здания. Выбравшись через него, как из вагонного окошка, пополз, прижимаясь к земле, прочь от немцев и еврейского, будь оно проклято, «гестапо». Мышцы спины свела судорога, мне казалось, что меня вот-вот застрелят.
Никем не замеченный, я умудрился вынырнуть из проулка, перебежать улицу и проскользнуть в подвал разбомбленного дома, где пролежал до рассвета. Я был уверен, что меня никто не видел, но боялся, что гестаповцы не поленятся обшарить все вокруг. В темноте подвала я мучительно обдумывал ситуацию. С одной стороны, казалось, было бы разумно здесь надолго залечь и не высовываться, с другой — подмывало вылезти и убраться как можно дальше. Ко второму энергично подталкивал пустой желудок. В конце концов, голод одержал верх, я решил пойти в дешевую столовку, где частенько ел в последнее время, и отсидеться там. Очень осторожно, поминутно оглядываясь, я стал пробираться туда переулками.
До войны здесь был магазин. Теперь вместо прилавков расставили столики, и я двинулся к тому, что был дальше от входной двери и позволял видеть весь зал. Не успел я сесть, как в ресторан вошли трое гнусного вида евреев и прямиком направились ко мне. Они с каким-то особым присущим еврейскому «гестапо» остервенением бросились на меня. Я увернулся, схватил одного из них, сбил с ног. Но тут же получил несколько увесистых ударов по голове и утратил способность сопротивляться. Двое заломили мне руки, третий принялся избивать, пока я не потерял сознание.