В исламе сердце играет настолько важную эмоциональную, интеллектуальную и в особенности духовную роль, что ислам и, следовательно, арабскую культуру можно назвать наиболее выдающейся и, возможно, последней живой культурой сердца. Сердце в исламской культуре не только имеет метафорическое значение, но и считается органом, отвечающим за ощущения, интуицию и познание, а также за вдохновение и Божественное откровение. В этом заключается отличие ислама от христианства, согласно которому сердце полностью подчинено душе и отражает лишь один ее эмоциональный аспект.

Другое важное различие между исламом и христианством объясняет, почему одна из этих двух религий более жизнеспособна, чем другая. Это различие связано с проблемой взаимоотношений Создателя и создания. Создав однажды мир, христианский Бог завершил процесс творения, в то время как в исламе он продолжается постоянно, во многом благодаря посредникам Бога, духовно им вдохновленным. Можно сказать, что в исламе Бог участвует в духовной жизни своего создания, то есть человека. Именно сердце помогает человеку увидеть Бога, потому что в сердце воплощена Божественная сила, открывающая человека для Бога. На основании этого и возникло утверждение, что Бог ближе к человеку, чем сам человек. Бог «ближе к тебе, чем твоя собственная яремная вена».

В арабской культуре на основании общих представлений о сердце возникло особое учение — суфизм — и определенная традиция мышления. Однако для понимания суфизма необходимо ознакомиться с некоторыми основными аспектами жизни и учения пророка Мухаммеда.

Ислам — единственная мировая религия, сфера распространения которой к началу третьего тысячелетия продолжает постоянно увеличиваться на нескольких континентах, особенно это касается Африки и обширных районов Азии, однако также и Европы — прежде всего из-за большого притока переселенцев из мусульманских стран. Одна из причин распространения ислама как в наши дни. так и во времена Мухаммеда — политическая. Сейчас сторонники ислама могут претендовать на то, что они на стороне угнетенных и справедливости, и таким образом оправдать свое насилие и жестокость проявлением священного гнева, который множество арабов испытывают по отношению к современной политической ситуации. Согласно исламу огонь, пылающий в сердце, имеет божественное происхождение, поэтому тот, кто следует зову сердца, исполняет тем самым волю Бога.

Благодаря суфизму и исламскому мистицизму тесная связь между Богом и сердцем (и почти полное их соответствие) осмысляется в исламе совсем по-иному, чем в христианстве. Важным для ислама стало то, что его мистики во главе с суфиями старались предотвратить «омертвение» религии, обновляя и оживляя ее, в то время как христианские мистики считались странными маргиналами.

Причиной той важной роли, какую сердце играет в исламе, являются откровения, Божественное явление и прозрение, связанные с жизнью и учением Мухаммеда. Ислам во многом представляет собой религию откровения, так как он основан на многолетних откровениях пророка Мухаммеда (около 570–632). Именно поэтому Мухаммеда называют пророком. Его пророческая миссия началась со зрительных и в особенности слуховых экстатических переживаний. В откровениях Мухаммеду являлись пророки и ангелы, среди которых был и архангел Гавриил. Во сне Гавриил показал Мухаммеду Слово Божье, приказав «читать», то есть проповедовать священное слово. Это откровение легло в основу учения Мухаммеда. Очнувшись ото сна, он почувствовал, что в его сердце запечатлено некое послание, поэтому именно в сердце заключено Божье Слово и Его дух. Однако на протяжении трех лет Мухаммед сохранял свои откровения в тайне, и лишь в 612 году, после очередного откровения, он начал проповедовать. Проповеди его имели успех не только в политическом, но и религиозном смысле.

Однако этого было недостаточно. Мухаммеду нужно было доказать, что он истинный пророк: он должен был подняться на небо и принести Священную Книгу, подобную скрижалям Моисея, данным ему Богом. Это произошло с Мухаммедом в одном из его экстатических видений. Верхом на своем коне аль-Бураке он вознесся на небеса, где архангел Гавриил привел его к трону Аллаха, который поведал ему, что Мухаммед — избранный среди пророков. Затем Бог дал ему священный Коран, в котором изложены Божьи заповеди. Помимо этого Бог наделяет Мухаммеда даром священного предвидения, который тот не должен открывать никому, даже своим последователям. Итак, мистики и суфии получили возможность обрести тайное знание, не вступая в конфликт с исламом.

Основная идея ислама проста. Исламский символ веры гласит: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его». Основной задачей Мухаммеда было укрепить монотеизм и устранить многобожие среди арабов, не исповедовавших христианство или иудаизм. Поддерживая монотеизм, Мухаммед изначально рассчитывал на поддержку со стороны иудеев, так как многие его представления и образы напрямую заимствованы из Ветхого Завета. Источником вдохновения для Мухаммеда в первую очередь был иудаизм. Авраам и его сын Измаил воздвигли Каабу, величайшую мусульманскую святыню в Мекке, ставшей центром распространения ислама после изгнания мусульман из Иерусалима. Так как Кааба считалась священной еще в доисламское время, Мухаммед сделал действительно гениальный ход, использовав ее как основу для объединения арабов посредством ислама.

Буквалисты с самого раннего времени заняли в исламе твердую позицию, которую продолжают занимать и сейчас, о чем во многих мусульманских странах свидетельствует шариат — светское уголовное право, основанное на тексте Корана. Однако и Мухаммед начал интерпретировать исламское вероучение: он сам, например, часто «корректировал» свои откровения и вносил в них поправки. Устная традиция, развитая после смерти пророка, и приписываемые ему высказывания («хадит», или предания) также способствовали возникновению множества вторичных толкований и гипотез. Суфии и избранные имамы, обладающие божественными способностями и видением, представляют собой Создание и Истину в их новом воплощении. Таким образом, в исламе существует живая традиции вторичного толкования и божественных откровений — традиция, которой нет в христианской и иудейской догматике созидания. Более того, мусульмане не обязаны подчиняться каким-либо строгим религиозным требованиям, ислам обещает им спокойную плотскую жизнь и земные радости в потустороннем мире. Мухаммед считал это более важным, чем кропотливо созданную картину адских мук. Принять мученичество (многие исламские лидеры часто предлагают избрать именно этот жребий — например, участвовать в священной войне, или джихаде) не считается для верующего неудачей, ведь в загробной жизни он будет вознагражден за борьбу и принесенную жертву. В других случаях Мухаммед сам проповедует умеренность и милосердие.

Ислам стал невероятно популярен как государственная религия: спустя несколько десятилетий после смерти Мухаммеда он завоевал признание на Ближнем Востоке и в Северной Африке, постепенно охватывая территории от Индии и Ирана до южных районов Испании, от Средней Азии до Турции. Такое распространение ислама стало причиной уникального культурного развития, центральное место в котором заняли искусство и поэзия. В поэзии персидский язык и древнеперсидские традиции соединяются с языком и культурой арабов, чему мировая литература обязана одними из своих величайших произведений и появлением таких поэтов, как Руми, Хафиз, Аттар, Омар Хайям, Саади и Джами — и это лишь некоторые из них. В исламе использовался живой и выразительный язык, в то время как христианская Европа на протяжении многих столетий писала на мертвой латыни. Религия и поэзия мусульман объединяются в суфизме, для которого решающую роль играют особенности человеческого сердца.

СЕРДЕЧНЫЙ РАЗУМ И РАЗУМНОЕ СЕРДЦЕ В СУФИЗМЕ

Пытаться описать тайное учение, подобное суфизму, порожденное чужой культурой, — все равно что просить слесаря по ремонту машин объяснить основы квантовой механики. Помимо этого делать какие-либо окончательные утверждения о суфизме достаточно затруднительно из-за присущих ему внутренних противоречий: строго говоря, это учение относится к эзотерическим (то есть скрытым, тайным) и, следовательно, в корне отличается от экзотерических (внешних, общедоступных) учений. Суфизм не выстраивает теорий о внутреннем, а сам представляет собой деятельность, которая затрагивает только внутренний мир и касается лишь таких наиболее скрытых внутренних аспектов человеческой жизни, что при их описании стандартным языком смысл будет искажен. Непосвященным и недостойным тайное недоступно. Такая установка присуща всем направлениям мистицизма независимо от их культурной принадлежности, однако в исламском мистицизме склонность к эзотерике и элитарности обоснована самим учением Мухаммеда и эзотерическими откровениями, ниспосланными ему Богом. Эзотерические аспекты учения Мухаммеда и необходимость внутренней интерпретации особенно важны для шиизма, исламского гнозиса. По этой причине сунниты, приверженцы основного направления в исламе, обвиняли суфиев в шиизме. Суннизм опирается на традиционное толкование Корана и исключает индивидуальные и эзотерические аспекты.

Мусульмане не считают, что их священная книга раскрывает истину целиком и полностью, и полагают, что есть истины более глубокие, чем описанные в Коране. Речь идет о наивысшей правде, сочетающей все истины, — и именно эту истину пытаются познать суфии, посвящая всю свою жизнь образованию и самосовершенствованию при помощи медитативного самоанализа и самопреодоления. Суфизм — единственное из религиозных движений, сметающее любое препятствие на пути к истине. Почувствовав вдохновение и услышав призыв к поиску истины и спасения, суфий покидает жену, детей, дом и семью. Такие суфии становятся странниками.

Суфии пытаются отыскать священные места, где им откроется внутренняя истина. Кроме того, суфии ищут тех избранных мудрецов, кто в беседе и споре, медитации и молитве, песне и танце может просветить суфиев и открыть путь к глубинам их собственной души, скрытым в самых ее недрах, которые подобны сердцу Каабы, спрятанному в глубине этой четырехугольной святыни в Мекке. Суфии не просто стремятся к просветлению — они стараются найти свет и его источник, так чтобы самим превратиться в свет. Их целью является не самореализация, а скорее отказ от всякой реализации, что позднее позволит стать им более совершенными. Для суфия важно не укрепление эго в нашем индивидуалистическом понимании, а укрепление сущности и отрицание всех личных интересов, внешних потребностей и страстей. Эго же становится наибольшим препятствием для достижения цели. Стараясь поддержать жизнь и сущность, суфии ищут ту созидающую силу, которая объединит сущность, некий всеобщий принцип, к которому стремится сущность, а именно — любовь.

Любовь представляет собой не только космическую силу, создавшую все окружающее и, следовательно, имеющую то же значение, что и Бог. Любовь — самое сокровенное человеческое начало, тот свет, который рассеивает тьму, озаряет существование и раскрывает перед суфием его цели от начала и до конца. Любовь — единственное начало, являющееся самоцелью, потому что любовь есть Бог и Бог есть любовь. Таким образом, суфизм представляет собой активное взаимодействие между любящим и объектом его любви. Бога можно достичь, лишь полюбив любовь внутри себя самого, и лишь возлюбивший Бога познает Его в своем сердце. Поэтому Бог и тот, кто любит, становятся единым целым. Цель — стать частью Бога, любовь же — путь к ее достижению. Путь этот ведет в глубину человеческой сущности, так как любовь находится в сердце. Именно оно является источником всех чувств, в нем заложены причастность к божественному и способность к возрождению.

Антропологическую основу суфизма можно считать универсальной: сердце говорит с сердцем. Слова для этого необязательны. Однако суфии заходят еще дальше и пытаются обрести сердце всех сердец, то есть единение с Богом. Чтобы достичь этого единства, суфии разработали «науку сердца». Единение с Богом — это некое неделимое начало, породившее все сущее в мире. Понятие божественного единения было основным для работ Мансура аль-Халладжа, который принадлежал к первому классическому периоду в суфизме, продлившемуся с VII по X столетия.

Аль-Халладж (857–922) первым сформулировал идею о том, что Бога можно постичь лишь с помощью любви. Он был также одним из первых, кто открыто (или экзотерически) проповедовал эзотерическое учение. Это стало причиной его столкновений сначала с суфиями, а вскоре после этого — со сторонниками официальной религии и представителями светской власти. Некоторые из высказываний аль-Халладжа сходны с идеями позднего античного периода и работами Плотина. Именно в период поздней Античности появилось несколько экстатических и мистических учений, обусловивших впоследствии формирование как европейского, так и арабского мистицизма. Наряду с учением Плотина об unio mystica[17], широкое распространение получили манихейство и гностицизм, тоже затрагивавшие мистические аспекты. Интересно отметить, что такие взгляды повлияли и на Августина. Общим для всех этих течений было неприятие тела, которое для неоплатоников представляло собой могилу души и состояло из низменной материи. Согласно представлениям многих арабских аскетов и мистиков тело было оболочкой, в которой заключена душа, то есть тело рассматривалось как некая внешняя форма, менее ценная, чем ее содержимое. Подобные взгляды расходятся, однако, с позицией Мухаммеда и идеями Корана, более терпимыми по отношению к телесному и эротическому началам.

Аль-Халладж называет тело земной оболочкой, в то время как душа бродит впотьмах в поисках света. В состоянии экстаза он произнес следующую широко известную фразу: «Я есть истина» (то есть Бог), которая была расценена как богохульная и еретическая. Спустя несколько лет аль-Халладж был арестован, а позже казнен. В 922 году он подвергся пыткам, был высечен плетьми, распят на кресте. Затем ему отрубили голову, а тело сожгли на костре. Благодаря бескомпромиссности и мученической смерти аль-Халладжа его учение приобрело еще большую популярность, однако в дальнейшем суфии старались избегать конфликтов со сторонниками официальной религии. Впоследствии многие суфии опирались на учение аль-Халладжа и его слова о сердце:

Такое единение с Богом означает, что в человеке воплощено Божественное начало, потому что в нем живет любовь, и по этой причине Бог в суфизме и исламе существует не только в потустороннем мире. Он живет и в земном мире, скрываясь за густой завесой тьмы, которую может рассеять лишь чистая всеобъемлющая любовь, когда Божественное начало само захочет открыть себя и воплотиться в любви. Все это происходит в сердце, которое во многих случаях является синонимом души. Именно поэтому сердце в исламе и суфизме является не просто метафорой, а представляет собой нечто реальное и существенное.

Несмотря на то что суфизм — учение эзотерическое, оно обрело также экзотерическое — или внешнее — проявление. Изначально суфизм был учением или школой, куда могли быть приняты некоторые избранные ученики, обладающие определенными данными, однако не все суфии принадлежали какому-либо направлению или течению. Итак, суфизм разработал способы постижения Бога и единения с Ним. Эти способы были основаны в первую очередь на умении сосредоточиться, медитации, дхикр — то есть на обращении к Богу, молитвах, повторении Божьего имени и различного рода восклицаний. Некоторые из суфиев практиковали также аскезу, отказ от сна и соблюдение постов, однако сторонниками аскезы были не все. Не был им, например, Джалаладдин Руми, чье творчество пришлось на второй классический период — XI и XII века и который соединил суфизм с музыкой, песней и даже танцем. Приверженцы этого направления стали называться танцующими дервишами. Однако, подобно многим другим суфиям, Руми более всего ценил поэтическое слово. С самого начала поэзия и стихосложение были важными составляющими ислама и суфизма. Многие приходят к исламу не только благодаря Корану, но и под влиянием суфийской, персидской и арабской литературы.

Эго с его эгоизмом и стремлением к внешнему мешает человеку достичь Бога, поэтому необходимо изменить отношение к миру, победить себя, переосмыслив или получив некие понятия, которые открывают путь к Богу. Путь к Богу начинается тогда, когда Бог, заглядывая в сердце своего раба, наполняет его Божественной любовью. Такой момент называется тауба — «покаяние». Процесс единения с Богом и поисков Его занимает целую жизнь и требует больших усилий, однако он наполнен экстатическими переживаниями и спасительными откровениями, которые не позволяют усомниться в цели и ценности пути к Богу.

Самым известным сочинением о пути назад (или вперед) к единению с Богом стала «Беседа птиц» Фаридуддинна Аттара (1120–1230?). Это произведение является жемчужиной не только персидского мистицизма, но и мировой литературы. В этом аллегорическом сочинении рассказывается о большой (многотысячной) птичьей стае, которая взмывает в небо и отправляется на поиски своего правителя Симурга, оставляя позади семь долин, пустыни, непогоду и множество препятствий. Большинство птиц гибнет в пути, и лишь тридцать (си) птиц (мург) достигают цели и могут насладиться покоем, роскошью и красотой королевского дворца, наполненные светом, который проникает в самую глубину их существа, так что они перестают отличать внешнее от внутреннего, а принадлежащее Симургу (Богу) — от принадлежащего им самим. После долгого путешествия они, наконец, понимают, что их целью было постижение самих себя и что они — единое целое с Богом:

Во всем своем блеске увидели тридцать птиц (си-мург) весь блеск Симурга. (…) Они увидели Симурга в самих себе. Все время был Симург этими тридцатью птицами (си-мург)! Когда они смотрели на Симурга, то видели его, и когда заглядывали вглубь себя, то видели, что Симург — это они сами. А глядя одновременно и на себя, и на него, они видели Симурга. Они были Единым, и Единое было в них.

Понимание того, какое место сердце занимает в исламском искусстве, с наибольшей наглядностью представлено в работах французского ученого Анри Корбена, например в его книге «Созидательное воображение в суфизме Ибн Араби».

Основная идея Ибн Араби (1165–1240) заключается в том, что сердце представляет собой вместилище воображения, созидающей силы и, следовательно, является источником мыслей и образов. Сердце — орган восприятия, имеющий чувствительно-духовную природу и неотделимый от сердца как анатомической составляющей человека:

У Ибн Араби, как и у других представителей суфизма, сердце (галб) представлено как орган, отвечающий за «истинные» познания, чистую интуицию, понимание Бога (марифа) и божественных тайн. Короче говоря, именно с сердцем связано все то, что можно обозначить термином «эзотерика»… Для гностика сердце — это «глаза», именно в сердце Бог открывается сам себе, являясь сам себе во множестве сущностей.

По-арабски источник божественной силы воображения называется химма — это сложное понятие, которое можно перевести как «созидающая сила сердца». Образы, созданные химмой, отличаются тем, что они не являются ни субъективными, ни «статическими». Эти образы «живые», их можно сравнить с голосом сократовского даймона, неким знанием, носителем которого становится человек с особыми способностями. Образы, принятые и воссозданные химмой, продолжают существовать за пределами создавшего их бездейственного воображения. Таким образом, созданное воображением невозможно свести к субъективным образам — оно воспринимается как часть объективной реальности, которая делает возможной духовную жизнь. Сердечная химма — это орган прорицания, отвечающий за воображение и за разделение человеческой сущности на различные уровни — от материального до Божественного (ср. с неоплатонизмом и гностицизмом).

Говоря о суфизме, нельзя не рассказать о Джалаледдине Руми (1207–1273), не столько потому что, он самый известный суфий на Западе, а скорее благодаря влиянию, оказанному его стихами на исламскую и арабскую культуру (хотя он и писал на персидском языке), и тому, что он обновил и оживил исламизм. У Руми, уважаемого ученого-законника, который жил в Конье в Малой Азии, было множество учеников. Но однажды произошло событие, изменившее всю его жизнь. 29 ноября 1244 года в Конью пришел шестидесятилетний странствующий дервиш Шамсиддин Табризи. Встреча с ним изменила взгляды Руми, который стал учеником Шамсиддина. Ученики Руми начали ревновать его к Шамсиддину, и спустя несколько лет Шамсиддин был убит. Руми был безутешен и создал цикл мистических стихотворений, названных в честь друга «Диван Шамса Табризи», в которых повествуется о любви и скорби, и, несмотря на то, что в стихотворениях рассказывается о любви земной, в действительности в них описывается любовь Божественная. Ей же посвящено основное произведение Руми — «Книга двустиший» (арабск. «Матхнави» или персидск. «Месневи», то есть «О сути всего сущего»), большой мистический эпос, состоящий из примерно 45 000 строк. В нем интерпретируются тексты Корана, исламско-суфийские традиции, притчи, легенды и мотивы, заимствованные из устного творчества народов Востока и Средиземноморья, а также отразилось влияние древнеперсидской традиции.

Руми возглавлял школу «танцующих дервишей», довольно рано ставших известными на Западе. Он продолжил давнюю персидскую традицию, которая изначально связывала суфизм с экстатическим танцем, ритуальной религиозной музыкой и поэзией. Особое внимание нам хотелось бы уделить тому, как Руми со всей страстью и непревзойденной поэтической силой воспевает Божественную любовь, часто повторяя идею аль-Халладжа о том, что «без любви мир был бы безжизненным».

Руми живет в мире, состоящем из многих уровней. Человеку предстоит перейти от растительного и материального уровня к животному и человеческому, а затем — к разумному и духовному и достичь Божественного, миновав ступень ангелов. В его системе образов есть также утверждение, что отношения человека и Бога подобны отношению капли и океана: растворяясь в океане Божественного, человек сам становится частью Бога. Однако Руми заходит еще дальше, утверждая, что человеческое является обязательным условием для возникновения Божественного начала:

Сердце Властителя хранит мой образ. Без моего образа сердцу Властителя было бы плохо [то есть, только увидев свое отражение в моем образе, он может стать самим собой]. Мысль моя светится светом всех Божьих созданий, небеса были созданы в первую очередь для меня.[18]

Используя стихи, песни и танцы под звуки свирели, он достигает экстатических переживаний, в которых сливается воедино с началом, породившим его. Создавая образ тростниковой свирели, Руми рассказывает о зарождении музыки и вызванных ею стремлениях, как, например, в известном вступлении к «Книге двустиший»:

Нам, представителям современной европейской культуры, сложно представить, что сердце может быть проницательным и умеет мыслить, размышлять и созидать. В нашем понимании все эти функции присуши мозгу, однако человеческие представления со временем менялись.

Представления о сердце различаются в зависимости от культуры, породившей их, и времени их возникновения. Различные образы создают разные системы взглядов, которые существуют одновременно друг с другом. Каждая из них может считаться по-своему истинной или обоснованной. Это призывает нас к терпимости, чему учит известное стихотворение Ибн Араби, андалузского мистика сердца, который жил в поликультурной Европе:

Эти слова исламского мудреца можно считать призывом к терпимости в ту эпоху, когда в силу обстоятельств взаимоотношения между европейской, иудейской и арабской культурами были достаточно сложными. Родич родичу злейший враг, и поэтому мы бы хотели завершить эту главу напоминанием о том, насколько сильное влияние арабская культура оказала на нашу собственную, европейскую.

ВЛИЯНИЕ АРАБСКОЙ КУЛЬТУРЫ

НА ЕВРОПЕЙСКУЮ

Как известно, после паления Римской империи именно арабы продолжили развитие греческой философии и других наук. Этому способствовали, например, такие философы, как Ибн Сина, или Авиценна (980—1037), и Ибн Рушд, чье латинизированное имя было Аверроэс (1126–1198). В первую очередь благодаря сделанным Аверроэсом переводам сочинений Аристотеля и комментариям к ним Аристотель стал известен философам эпохи Высокого христианского Средневековья, и на его работы опирался Фома Аквинский.

Однако влияние арабской культуры заключалось не только в дальнейшем развитии античных наук и философии — сама по себе она также оказала значительное воздействие на европейскую культуру. Европа приняла арабский мистицизм и алхимию. Различные отголоски этого воздействия проявились даже в эпоху Возрождения, когда алхимия и мистицизм образовали отдельное религиозное направление, связанное с традицией софистики. Согласно этой традиции, восходящей к гностицизму и поздней античной мистике, сердце является в буквальном смысле источником знаний и, следовательно, философии. София, то есть мудрость, изображалась в виде цветка, растущего из сердца, или источника, который течет из сердца и утоляет жажду. В арабском искусстве и искусстве суфизма образы цветка и розы были центральными.

Мусульманские территории на юге Испании были важным звеном, соединяющим античные и европейские традиции. Исламская культура пустила глубокие корни как раз в этом регионе, а именно — в Андалусии, которая оставалась мусульманской до конца XIII века, когда власть мавров ослабла и они частично потеряли свои владения. Однако Гранада, процветающий центр арабского искусства и культурной жизни, оставалась арабским анклавом вплоть до 1491 года, времени ее завоевания Фердинандом и Изабеллой. В арабской Андалусии переживала период расцвета не только исламская, но и европейская культура.

Кордова — город, в котором жил, между прочим, Аверроэс, — была центром культурной жизни. Здесь греческая Античность пережила свое первое возрождение, за двести лет до прихода Ренессанса на юг Европы. Однако в европейскую культуру пришли из Андалусии не только отголоски греческой науки, философии, а также мистика и алхимия. Именно в Андалусии, под влиянием арабской культуры на европейский образ мышления и восприятия, зародились новые представления о любви, пришедшие затем в Европу через Окситанию (Южную Францию) в виде поэзии трубадуров.

После греков арабы являются наиболее утонченными знатоками любви в истории человечества. Любовными мотивами проникнуты глубокие и вместе с тем игривые повествования «Тысячи и одной ночи». Ночь — время рискованных любовных приключений. Юмор и едва уловимые намеки, музыка и мистика, еда и эстетические наслаждения — все это было частью арабского искусства любви. Одетые в шелк, прикрывающие лицо женщины и полураздетые исполнительницы танца живота — лишь два характерных противоположных образа, присущих этой традиции. В отношении к одежде проявляется различие между европейской и арабской культурами. Мы считаем раздевание добродетелью, для арабов же добродетель и искусство заключаются в умении прикрыть тело. Им нравится скрываться, нам — показывать себя.

Женщины из высших слоев общества зачастую стремились окружить себя куртуазными музыкантами и поэтами. Поэтов любви множество. «Плох тот, кому чужды любовные страсти», — провозглашал лирик аль-Аббас из Басры. В этом он стал предшественником трубадуров. Само название «трубадур», возможно, образовано от арабского тараб, что значит «музыка». Первый окситанский поэт-трубадур Гильем Аквитанский (1071—около 1126) был, по всей видимости, знаком с Южной Испанией не только как воин: тема любви в его произведениях подверглась влиянию поэта-философа Ибн Хазма (ум. в 1064) из Кордовы и его знаменитого цикла стихотворений «Ожерелье голубки». Вопреки или благодаря несчастной любви Ибн Хазм воспевает все проявления эротики, одновременно считая любовь самым важным в жизни, что было обязательным для романтической любви. Знакомясь с поэзией трубадуров и арабской литературой, большинство читателей смогут ощутить сходство между любовными идеалами и толкованием образа сердца в этих литературных источниках. Арабская литература имеет множество подобных литературных предшественников. Наиболее выдающимся поэтом возвышенной любви был, очевидно, Ибн Дауд (ум. в 909), написавший эротическую антологию под названием «Книга цветов». Ибн Дауд был представителем того же литературного направления, к которому принадлежал Ибн Араби.

Роль арабской культуры, сложившейся на юге Испании, в формировании ключевых концептов культуры европейской осознается еще не до конца. Никто из ученых, занимающихся историческим анализом процесса развития идей, не отрицает влияния Аверроэса или других арабских философов и ученых, однако воздействие арабского учения о сердце на образ сердца в Европе практически не изучено. То же касается и суфизма как такового. Пути истории зачастую непостижимы и удивительны. И в истории бывают случаи, когда пустяк переворачивает все с ног на голову, а одно-единственное слово может стать зерном, из которого вырастет целая культура. В первую очередь это касается «книжных» культур — например, исламской культуры арабов и христианской культуры европейцев. Европейская культура была бы иной без арабской, так же как без Библии не появилось бы Корана.

Арабское влияние на европейскую культуру оказалось столь же ощутимым, как и Великие географические открытия начала XVI века, с которых началась всемирная колонизация. Научное наследие греческой Античности, хранимое и развиваемое арабами, стало основой научной революции Возрождения и нового взгляда на мир, которые, в свою очередь, подготовили почву для той фазы экстравертности и открытости, в которую Европа входит сейчас. Открытие новых континентов быстро превратилось в завоевание и искоренение культур иных народов. Неслучайно, возможно, именно испанцы, находившиеся под влиянием арабов, стали первыми в этой сокрушительной волне завоеваний. Наиболее жестокими были завоевания Южной и Центральной Америки, где всего за несколько лет испанцы стерли с лица земли целые цивилизации. Одним из аргументов, которые испанцы приводили, пытаясь оправдать свою жестокость, были распространенные у ацтеков человеческие жертвоприношения. По мнению испанцев, вырезать сердце у живого человека было настолько бессердечным, что такую культуру вполне заслуженно следовало в буквальном смысле стереть с лица земли. В 1531 году епископ Мексики сообщил, что в его епархии разрушено более 500 храмов и уничтожено свыше 20 тысяч идолов. Наиболее сильный ущерб нанесло почти полное уничтожение религиозной и светской литературы ацтеков. Коллективная память цивилизации была стерта — и в связи с этим можно задаться вопросом о том, кто же все-таки был более бессердечным. Если ценность человека в том, чтобы убивать, ответ очевиден: в XVI веке ацтеки были практически истреблены. Несмотря на ущерб, нанесенный эпидемиями и внутренним упадком, нет никаких сомнений в том, что эта цивилизация Центральной Америки исчезла именно по вине христианских завоевателей. В ходе нашего сравнительного анализа культур возникает целый ряд вопросов, так как здесь мы наблюдаем столкновение двух цивилизаций, причем образ сердца является центральным в обеих. В христианстве с его арабо-семитскими корнями сердце символизирует страдание и любовь, которая, воплощаясь в любви к ближнему, составляет основную догму христианства. Следовательно, христиане должны проявлять терпимость по отношению к другим народам — даже если те, согласно Библии, «ни иудеи, ни эллины». Однако эти моральные принципы были забыты, когда в Мексике христиане-европейцы столкнулись с иной культурой, для которой сердце и жертвоприношение имели другое значение и играли совсем иную роль.

Одним из немногих современников, кто осознал эти несоответствия и уже в XVI веке поднял вопрос о бессердечности, был эссеист Мишель Монтень, к которому мы еще вернемся в отдельной главе. Для него представители иной цивилизации — зеркало нашей собственной культуры, а такие взгляды на удивление современны. В эссе «О каннибалах» он спрашивает, что хуже — убить пленника и затем съесть его тело, как делали некоторые племена бразильских индейцев, или же пытать и издеваться над живыми, медленно приводя их к мучительной смерти, как делали испанские конкистадоры или его собственные современники и соотечественники во время гражданских войн.

Монтень жил в то время, когда культурное влияние становилось всемирным феноменом. Подобное наблюдалось среди народов Средиземноморья, чья повседневная жизнь была постоянно подвержена взаимному влиянию. Однако вопрос, заданный Монтенем, актуален и для современности, несмотря на то что на протяжении последних пятисот лет глобализация (как это явление принято называть сейчас) распространялась лишь в одном направлении — от нашей, западной, культуры на другие. Ни одна другая культура не подвергает такому испытанию наши возможности и стремление понять иное и чуждое, как культура ацтеков. Столкнувшись с непонятными нам сторонами этой культуры, мы должны попытаться понять представления ацтеков о сердце, ведь от этого зависит, выдержим ли мы это испытание. В этом испытании проявятся также наши способности к самоанализу и осознанию собственной ответственности за некоторые деяния европейцев. Со времени открытия Нового Света границы мира постепенно сужаются, и тем самым увеличивается роль понимания чужой культуры. Мы же оставим на время наших ближневосточных и средиземноморских культурных предков и их сородичей и заглянем к представителям цивилизаций Центральной Америки.