Сердце имеет свои доводы, отличные от доводов разума.

Наделенное волшебством сердце, бьющееся в нашей груди, с древнейших времен было величайшей загадкой и тайной человеческой жизни. Сердце, а также радости и печали, с ним связанные, занимают центральное место в древнейших письменных источниках, созданных в Месопотамии за три тысячи лет до н. э. Этот образ затрагивает проблемы жизни и смерти не только в телесном, но и в духовном понимании. В большинстве религий и систем ценностей то, что происходит после смерти, зависит от личных и нравственных качеств человеческого сердца.

Попав в трагическое положение, герой шумеровавилонского эпоса Гильгамеш (второе тысячелетие до н. э.) приносит свое сердце в жертву богам. Зачем? Бальзамируя тело умершего, жители Древнего Египта помешали сердце (и никакие другие органы) назад в грудь и лишь затем заворачивали мумию в льняное полотнище. Почему египтяне уделяли такое внимание именно сердцу?

Если египтяне следили за тем, чтобы сердце не покидало умершего после смерти и в потустороннем мире, то ацтеки в Центральной Америке, напротив, отнимали сердца у тысяч живых людей, вырезая их каменным ножом, и приносили в жертву богам еще бьющимися Такое отношение к сердцу в египетской и ацтекской культурах свидетельствует не только о совершенно различных представлениях о сердце, но и о том, что этот символ может как объединять народы, так и разобщать их. Будучи христианами и гуманистами, европейцы вполне могут задаться вопросом: почему же ацтеки были такими бессердечными (и были ли они таковыми)?

В этой книге мы попытаемся отыскать ответы на следующие вопросы: каково было восприятие сердца в крупнейших цивилизациях древности, что именно оно символизировало, как в результате длительного исторического развития сформировались современные европейские представления о сердце и как возникли различные образные выражения, связанные с сердцем. Мы ограничимся историческим материалом лишь тех культур, которые оказали прямое или опосредованное влияние на формирование нашей собственной западной истории. Это означает, что основное внимание будет сосредоточено на цивилизациях Ближнего Востока, где взаимодействие различных культур явилось причиной зарождения иудаизма, ставшего, в свою очередь, прародителем европейского христианства. Мы особо отметим шумеро-вавилонскую и древнеегипетскую культуры: иудеи часто противопоставляли себя этим народам, чтобы подчеркнуть собственную идентичность и свое отличие от соседей. Это распространяется и на формирование образа сердца, который в иудаизме получает совсем иное толкование по сравнению с вавилонянами и египтянами.

Несмотря на то что в основе Нового Завета лежат представления о сердце, заимствованные из Ветхого Завета, образ сердца в христианстве отличается от такового в иудаизме. В христианстве он связан со страданиями Христа и с кровью. Трагическая судьба Христа и связь между ею прению и сердцем образуют плодородную почву дм толкований и метафор, которые становятся своеобразной движущей силой и основой того феномена, который на протяжении Средневековья формирует европейскую культуру. В этой истории встречается множество парадоксов.

Одним из таких парадоксов является влияние мусульманско-арабской культуры, которая часто противопоставляется европейской. Сравнивая представления о сердце в этих двух культурах, мы обнаруживаем не только различия, но и признаки того, как арабская культура способствовала формированию образа сердца в культуре Запада от Средневековья до современности (а это опровергает общепринятые взгляды христианства на ислам). В связи с этим арабско-исламские представления о сердце также занимают одно из основных мест в нашей работе.

Принято считать, что европейская культура опирается, с одной стороны, на иудейско-библейскую систему взглядов, а с другой — на традицию греческой Античности. Если наши религиозные воззрения восходят к арабско-семитской традиции (в том виде, в каком она представлена в Библии), то вдохновителем западного искусства и рационализма, который нашел отражение в философии и других науках, стала культура Древней Греции. Тем не менее самый архаичный греческий образ человека, дошедший до нас благодаря произведениям Гомера (около VIII века до н. э.), совершенно не похож на характер европейца. Руководствуясь гомеровскими представлениями о сердце (в той степени, в какой у его персонажей вообще есть сердце в нашем понимании), мы попытаемся выяснить, есть ли в человеке что-то постоянное, какие-либо неизменные и универсальные общечеловеческие черты, связывающие нас с дохристианским гомеровским человеком. На тот же вопрос мы попытаемся ответить и в связи с нашими праотцами — викингами.

Наши древнескандинавские прародители вовсе не были мягкосердечными — они впадали в буйство и приносили жертвы, зачастую человеческие. Их бог, Один, сам принес себя в жертву себе же, повесившись на священном дереве. Однако мы не знаем, для чего он это сделал — чтобы сбросить свою земную оболочку и спасти, таким образом, сердце или чтобы разгадать тайну жизни. Сердца древних викингов во многом остаются для нас загадкой. Впрочем, как и сердца ацтеков.

Мы посвящаем ацтекам отдельную главу, потому что сердце в их культуре играет удивительную роль, а связанные с ним истории настолько кровавы и жестоки, что мы не в состоянии осознать их. Сложно бывает понять, что жестокое и ужасное начала также могут быть одной из культурных составляющих, как, например, в культурах народов Центральной Америки, широко практиковавших человеческие жертвоприношения. По этой причине испанские конкистадоры посчитали своим долгом уничтожить эти культуры, с чем они успешно справились, заручившись благословением христианской церкви. За несколько лет европейцы сровняли с землей цивилизации ацтеков и других народов Центральной Америки, разграбив их сокровища. Прежде человечество не знало случаев государственного грабежа подобных масштабов. В XVI веке население Мексики сократилось с 25 миллионов человек до одного миллиона. Так кто же более бессердечен — некрещеные ацтеки или мы, европейцы-гуманисты? Похоже, сердце переполняют самые разные чувства, созидательные и разрушительные одновременно. Возникает вопрос: в чем же особенность человеческой природы? Ответ на этот вопрос мы попытаемся дать во второй части книги, изучая развитие образа сердца в современной европейской культуре.

Вторая часть нашего исследования посвящена европейцам и особенностям их мировоззрения, поэтому мы не рассматриваем другие культуры, помимо западной. Это значит, что мы не затрагиваем некоторых наиболее ценных достижений в истории развития человеческих взглядов, а именно азиатских культурных традиций, таких, как древнеиндийская, древнекитайская, индуизм, буддизм и даосизм. Без внимания остались и культуры африканских народов. В свете созидательных характеристик этих культур присущие им представления о человеке обладают не меньшей ценностью, чем представления христиан-европейцев, однако мы вынуждены опустить их из-за нехватки места. В свете буддистского стремления к самообладанию, созерцанию и внутренней гармонии, которые ставятся в противовес к различным страстям, мы, европейцы, кажемся ограниченными карьеристами, расчетливыми и жадными до власти эгоистами. Однако, углубляясь в более подробное изучение образа сердца в западной культуре, мы вынуждены отказаться от изучения других культур.

Мы вынуждены в первую очередь толковать образ и символику сердца, и поэтому определить его истинную роль достаточно нелегко. Функции сердца не ограничиваются перекачиванием крови — сердце также служит вместилищем совести, ведь именно нечистая совесть отзывается колющей болью в сердце. По той же причине душа тоже находится в сердце, а совесть и душа рассматриваются как два проявления единой сущности. Сердце порождает любовь и другие чувства: любовная тоска, сочувствие и иные переживания ощущаются сердцем как телесно-чувственные явления, и, следовательно, сердце является символом этих чувств. События окружающего мира — будь они личными или общественными — вызывают в сердце ответную реакцию, и оно становится их символом. В риторике это называется метонимией — то есть переносом свойств какого-либо явления на само явление в целом. Метонимия охватывает как материальный, так и духовный аспекты явления, то есть одно слово становится носителем не только прямого, но и переносного значения. Возможно, две эти характеристики, присущие сердцу, объясняют, почему в основе нашей культуры лежит именно символ сердца, хотя мы и стремимся к развитию разума и мозга. Мозг для нас не имеет символического значения, в нем есть лишь материальная сторона. В сердце же присутствует и то и другое.

Наша речь изобилует метафорами и метонимиями, содержащими слово «сердце». Мы с легким сердцем приступаем к работе, наше сердце может тяготиться чем-либо, мы можем подарить свое сердце и обрести счастье. Мы стремимся следовать зову сердца и быть сердечно искренними. Что на сердце — то и на языке, хотя в скандинавских языках все еще существует пережиток древней дохристианской антропологии — выражение «говорить печенкой». Лишь сердечные признания искренни и могут разоблачить лжеца, даже если он говорит, положа руку на сердце. Большое сердце — признак доброты, сердце может уйти в пятки, какое-либо событие может разбить наши сердца, сердце может сжаться и окаменеть, а чувства к какому-нибудь сердцееду способны поразить нас в самое сердце. Английское выражение learn by heart^{1} свидетельствует о связи между сердцем и разумом.

Многие из метафор, связанных с сердцем, затрагивают личные качества человека и рассказывают, с какими людьми мы сталкиваемся в повседневной жизни, а также раскрывают присущие нам и другим людям нравственные характеристики. Мы можем говорить о добросердечности и бессердечии, сердце-камне и мягком сердце, о сердцах пламенных и ледяных. Нас выдают характеристики наших сердец и способность к сопереживанию. Именно поэтому необходимо исследовать собственное сердце, хотя раскрывать сердце может быть больно и неприятно. Так, мы огорчаемся, не встречая сердечного отношения со стороны других людей. Здесь так и хочется вспомнить Пера Гюнта, который приводит библейские слова о том, что не наше это дело — «копаться в сердце и душе». Однако цель данной книги полностью совпадает с надписью, высеченной над входом в храм Аполлона в Дельфах: Гноти сэ аутон, то есть «Познай самого себя».

Изучение свойств сердца предполагает намного больше, чем просто теоретическое изучение, но это не значит, что теоретическое объяснение и рефлексия не важны для так называемой реальной жизни. Величайшая загадка человеческой жизни заключается в том, что слова — не просто слова: за ними кроется действие. То, что произносится словами, сбывается. Это касается и сердца, которое само по себе предполагает удивительную связь между языком и обозначаемым явлением. Сердце — одновременно слово и понятие, словесное воплощение образа с многосторонним и сложным содержанием. Употребляя слово «сердце», мы не сразу понимаем, о чем именно идет речь — об органе, бьющемся в нашей груди, или об отвлеченном понятии, связанном с множеством символов, ощущений и личных качеств, отраженных в образе сердца. Независимо от того, с чем соотносится слово, «настоящее» и «символическое» сердце создается при помощи употребляемых нами языковых выражений. Между характеристиками сердца и выражениями, которые мы используем, существует тесная, неразрывная связь. По этой причине наша книга посвящена не только языку сердца, но и изучению сердцевины языка.

Неразрывная связь между сердцем как врожденной особенностью человека и сердцем как образом или символом упоминается у Сигрид Унсет, в ее высказывании о человеческих сердцах. Завершая «Сказание о короле Артуре и рыцарях Круглого стола» (1915), она пишет:

Проходит время, меняются человеческие взгляды и отношение ко многим явлениям, а с ними меняются обычаи и поступки. Однако сердца человеческие навсегда остаются неизменными.

В этой цитате сердце представляет собой символ чувств и любви, в особенности — эротических переживаний, так как это высказывание завершает произведение об эротических переживаниях в эпоху рыцарства, то есть в эпоху, которая в значительной степени повлияла на формирование западных представлений о сердце. Сигрид Унсет утверждает, что такие чувства, как плотская любовь и сердечные переживания, остаются неизменными везде и во все времена. Такое утверждение предполагает постоянство человеческой сущности. Многие с этим не согласны.

Многие полагают, что человек рождается открытым для изменений, его сущность не определена и поэтому может меняться на протяжении жизни под влиянием обучения и других искусственных и сознательных факторов. В этом случае человеческая сущность не только самая изменчивая — человек становится наиболее непостоянным и непредсказуемым из всех земных существ. Из-за непостоянства и неопределенности человек стремится обрести нечто постоянное, твердую и целостную сердцевину, которая порождает все относительное или служит его мерилом. Сердце достойно стать таким мерилом: оно является источником и символом любви, в нем заключены душа и сознание. Именно так сердце понимается в европейской культуре с самого начала ее формирования через несколько столетий после Рождества Христова.

Однако, если опираться на образ сердца, созданный Сигрид Унсет, мы не сможем возложить на сердце ответственность за нравственные нормы, ведь плотские и эротические переживания зачастую нарушают нормы нравственности. Отношение Сигрид Унсет к человеческой природе далеко не оптимистично. Оно противоречит основному положению западной гуманистической традиции о свободе человека и его ответственности за собственное развитие. Это положение касается именно развития сердечных качеств и характеристик, а также возможного изменения взглядов на окружающую действительность, которые являются основополагающими для христианской традиции. Однако, согласно Сигрид Унсет, образ сердца с эмоциональной и эротической точек зрения есть нечто постоянное и неизменное, как закон природы. Если не хуже, ведь из высказывания о человеческих сердцах ясно, что во все времена человек был во власти собственных страстей. Если это действительно так, то в наше время это высказывание становится еще более пугающим: теперь в руках отдельных личностей, групп людей и сообществ имеется сильное оружие массового поражения. Окажись оно в руках человека, который находится в буквальном смысле слова во власти собственных страстей — будь то страсти политические, религиозные или плотские, — и мы рискуем уничтожить нашу демократию, цивилизацию и самих себя как вид.

Утверждение Сигрид Унсет о том, что человек находится во власти своих страстей, затрагивает лишь одну, темную сторону человеческого сердца. Обратная сторона медали — это добрые созидающие силы, о которых упоминает Паскаль в высказывании: «Сердце имеет свои доводы, отличные от доводов разума». Эти доводы (?) исследовались представителями множества цивилизаций, их стремились постичь многие искатели правды, как, например, суфии и христианские мистики. На присущее сердцу созидающее начало пытались указать представители романтизма, придававшие большее значение чувствам, а не разуму, — а ведь именно этот принцип сформировал европейское мировоззрение.

Несмотря на все различия мировых культур, образ сердца занимает во многих из них центральное место, и на основании этого мы можем утверждать, что у всех людей есть нечто общее. Может быть, благодаря символу сердца можно построить мостики между теми культурами, которые никак не достигнут взаимопонимания? Возможно, язык сердца, существующий во всех культурах, преодолеет языковые барьеры и позволит людям понимать друг друга без слов, несмотря на все культурные различия и религиозные противоречия?

Или может быть, мы просто произносим пустые слова, утверждая, что сердце говорит с сердцем? Это доказывает столкновение конкистадоров с ацтеками, а также современные отношения между евреями и палестинцами на Ближнем Востоке. Однако из-за таких колоссальных различий между поведением представителей различных культур нам еще более важно понять природу этих различий и несоответствий — для тою, чтобы понять не только других, но и самих себя. Мы можем понять собственную сущность, только сравнивая себя с кем-то иным. Понять различия и несоответствия так же важно, как осознать сходство и взаимосвязь. То же самое касается понимания наших собственных современников. Без полного осознания нашего прошлого, отдельных скачков в культурном развитии мы не способны понять современность и то, к чему нам следует стремиться. Чтобы понять современную европейскую культуру во всей ее сложности, мы должны сначала изучить все нюансы европейской истории. Нам всегда следует изучать природу сходств и различий, но сравнительная культурология сложна, так как мы вынуждены всегда рассматривать иных и иное нашими собственными глазами. Перепутав, например, форму выражения и функции, мы рискуем превратить непохожие явления в похожие, и наоборот. То, что в различных культурах сходно по форме, может иметь различные функции и значения. Итак, приступим к нашему рассказу о различиях и сходствах, о противоположностях и взаимосвязях.