Принято считать, что современный человек — продукт эпохи Возрождения. Разумеется, так оно и есть, если исходить из искусства, философии и научно-технической революции. Появляется новое экстравертное отношение к жизни и новое мироощущение — в результате европейцы открывают для себя другие континенты, завоевывают чужие культуры и уничтожают их. Однако предпосылки такого развития следует искать в Высоком Средневековье и произошедшем тогда эмоциональном перевороте. У истоков этого переворота стоял Августин, который своей жизнью и своим творчеством положил начало новому восприятию мира.
Важнейшим результатом жизни и философии Августина с точки зрения истории духовного развития была психологическая интернализация тех сил, которые воздействуют на человеческую душу. Однако прошло несколько сотен лет, прежде чем менталитет Августина проложил себе дорогу как феномен культуры. Августин во многих отношениях был одинокой ласточкой в своем понимании внутренней жизни души в то время. Это означает, что процесс самопознания, с упором на внутреннюю жизнь, который мы проследили от Одиссея через Сократа и Платона к Августину, на несколько столетий уходит под землю, а затем, после 1050 года, возрождается вновь. В это время вновь просыпается интерес к внутреннему миру и покаяние (contrition) становится центральным понятием духовной жизни.
Феномен покаяния в христианской культуре получил особое развитие в XII и XIII веках. В 1215 году церковь предписывает каждому индивиду являться на исповедь по крайней мере раз в год. Таким образом, средневековый человек через исповедь вынужден был все время повторять слова «я» и «мое»: моя вина (mea culpa), мои греховные мысли требуют познания меня самого, чтобы я достиг мира и освобождения своей души. Подобные рассуждения ставили в центр внимания внутреннюю жизнь, создавали новое субъективное понимание духовного мира и усиливали индивидуализацию европейского менталитета.
Прямая перспектива в живописи, появившаяся в XV веке, — яркий пример нового способа виденья и познания мира. Линейное восприятие времени, полное оптимизма, дает индивиду возможность понять, что жизнь вовсе не всегда была такой, как сейчас, и что в будущем не обязательно наступят апокалипсис, конец света и день Страшного суда; наоборот, нас ждет улучшение материальных и духовных условий здесь, на земле. В Средние века у людей отсутствовало историческое мышление и представление о личностном развитии — все это появилось лишь с романтизмом и проявилось в полную силу благодаря Гегелю. Однако линейное восприятие мира уже несет в себе идею развития. Новые идеи по большей части были, как это ни парадоксально, продуктом христианства как образа мышления и бытия: сосредоточение на индивидуальной душе, самопознание, хотя бы в виде самопокаяния и признания своих грехов, и линейное восприятие времени как основа рационального планирования — все это христианские идеи.
Представление о личной и индивидуальной вине становится в Средние века центральным в европейской культуре, которая является культурой вины, а не культурой стыда (каковыми были древнегреческая, древнескандинавская, арабская и другие культуры). В западной юридической практике нет понятия коллективной вины. Все наше восприятие ответственности, морали и целостности берет свое начало в христианском Средневековье. Вина — это светский или мирской вариант того, что в христианском учении называется грехом. И тот факт, что все грехи в христианстве должны стать предметом осознания и покаяния, оказывает огромное влияние на процесс самопознания. Самопознание становится просто-напросто частью этики, как это выражено, мудрым и красивым образом, в главном принципе этики Абеляра: «Познай самого себя». Ибо Бог видит все. Мы можем, конечно, обмануть других людей, власти и судебные органы, но не Бога и не себя самих (хотя, согласно Фрейду, именно это мы и делаем, когда самопознание требует от нас слишком многого).
Исторические изменения обычно запаздывают, в особенности духовные. Они напоминают порой болезни с длительным инкубационным периодом. Семя посеяно, потенциал заложен и ждет подходящих условий для проявления, когда наступит его время. Именно это происходит в эпоху Возрождения: силы, которые накапливались в духовном мире Высокого Средневековья, вырываются наружу в виде экспансивных и самоутверждающихся действий на всех уровнях культуры. Накопленное в Средневековье давление изнутри достигает предела. Внутреннее вырывается наружу. В длительной перспективе это ведет к отказу от христианских представлений о душе.
Несмотря на новое понимание тела и мозга, возникшее благодаря анатомическим исследованиям, эпоха Возрождения все еще остается культурой сердца. Более того, Ренессанс открывает возможности нового понимания сердца, поскольку именно анатомия с расчленением человеческого тела послужила проводником для научной революции. Однако развитие анатомических знаний не снимает дуализма между душой и телом, а скорее ведет к обострению противоречия между ними.
Начиная с Платона исходным пунктом для всех размышлений о человеке были либо душа, либо тело. Дело обстоит таким образом, что все, кто исходит из души с ее рационализмом, являются дуалистами, в противоположность тем, для кого исходным пунктом является тело. Это касается и эпохи Возрождения и двух ее крупнейших представителей, о которых мы хотим здесь рассказать, — философа Рене Декарта (1596–1650) и эссеиста-материалиста Мишеля де Монтеня (1533–1592). Декарт был дуалистом, а Монтень к дуалистам не относится. Мы начнем с младшего из них, поскольку он принадлежит к тому философскому направлению, которое заняло господствующее положение в истории идей. Монтень же в двойном смысле представляет подводное течение в истории духовной мысли, которое начинается с Гомера и киника Диогена в бочке и далее идет через средневековую народную культуру карнавалов к первому новеллисту Боккаччо, сатирику Рабле и эссеисту Монтеню.
Исходным пунктом для анализа дуализма может стать тесная связь между душой и сердцем: традиционно душа помещается именно в сердце живого человека. Когда же человек умирает, то согласно народному поверью душа покидает его тело и пытается попасть в потусторонний мир, находящийся за пределами нашего мира с его земной природой из плоти и крови. Это представление о двух мирах и есть христианская основа дуализма, господствующего в европейской культуре. Христианство утвердило дуализм не только между потусторонним и земным, между духом и чувственным телом, но также и между добром и злом, что нашло свое отражение в символических крайностях Бог и Сатана. Такое фундаменталистское понимание зла принесло очень много дурного — причем во имя добра. Дуализм в различных его вариантах привел европейцев ко многим дилеммам — с точки зрения не только истории идей, но и политики, практической педагогики и экзистенциональной этики. Поэтому дуализм постоянно бросает нам новые вызовы, и не в последнюю очередь потому, что такое мышление по-прежнему сохраняет свои позиции в медицине, науке и технике, хотя мало кто сегодня защищает его с теоретической или философской точки зрения.
Достижения современной медицины, сделавшие возможной пересадку сердца, имеют большое значение для нашего понимания сердца. После операции по пересадке сердца, сделанной доктором Бернардом в 1967 году, мы уже не можем сказать, что человеческая душа находится в сердце. Знание о том, что сердце — это мышца, которая перекачивает кровь и разносит ее по телу, также играет важную роль в нашем понимания чувственного сердца. Один из величайших парадоксов европейской культуры заключается в том, что дуализм пережил научную революцию эпохи Возрождения и продолжает доминировать в европейском самосознании даже теперь, когда Возрождение осталось далеко позади. В какой-то степени это объясняется способностью языка давать определения и необходимостью установления альтернативных определений и образов. История сердца в медицинской науке сама по себе — очень хороший пример этому.
В эпоху Возрождения дуализм получает научную поддержку со стороны универсальной физики Галилея, которую Декарт, а позднее Ньютон и Кант подтверждают философски. Рене Декарт очень важен в этой связи, поскольку он, вместо того чтобы после научной революции отказаться от дуализма, попытался примирить христианство с новой наукой с помощью объяснений, которые также должны были быть и научными, и философскими. Ему это удалось в том смысле, что он возродил дуализм к новой жизни, так сказать, реабилитировал посмертно благодаря пристегиванию его к христианству. Декарт проводит различие между наукой (естественной наукой) и религией, связывая исключительную способность человека к мышлению (res cogitans) с душой, понимая эту способность как нечто существенно отличное от тела, которое с точки зрения науки можно рассматривать как природу и материю (res extenso).
Насколько важно это различие, можно показать, пользуясь Декартовым представлением о теле как механически работающей системе. Когда тело теряет свое значение и становится просто материей, то и мысль движется в направлении чистой абстракции. Соответственно современный субъект по Декарту определяется как сознательная и рациональная способность к мышлению, если исходить из его основной аксиомы: Cogito ergo sum — «Я мыслю, следовательно, я существую». Это великий водораздел в самосознании европейцев, и мы являемся пленниками Декартовой аксиомы. Именно с этих пор придается большое значение самодостаточному эго в, различных его формах. Именно в это время в языке появляется слово «эгоизм», а также слова «сознание» и «самосознание». Английский философ Джон Локк впервые употребил слово consciousness[43] в современном его смысле в 1632 году. Со времен Декарта вся философская традиция оперирует идеей человека как существа, обладающего рациональным самосознанием, cogito, по-немецки Selbstbewusstsein[44]. Все это свидетельствует о том, что европеец смотрит на мир изнутри.
Однако сам Декарт неоднозначен в своем дуализме души и тела, субъекта и объекта, сознания и материи. Один из величайших курьезов в истории идей состоит в том, что Декарт, вопреки собственному дуализму, обнаруживает связь и взаимодействие между телом и мыслями, и взаимодействие это, как он считает, осуществляется через небольшую железу в мозге — шишковидную железу (glandula pinealis). Еще один парадокс истории идей — в том, что Декарт, будучи основоположником современного субъективного рационализма, благодаря своему великому труду «Страсти души» («Les Passions de l’Âme») (1649) может считаться отцом современного эмоционализма. Одно только название этого труда, которое указывает на дилемму дуализма, способно стать предметом специального исследования. Название «Страсти души» позволяет предположить, что чувства наделяют страстью в общем-то рациональную душу и «одушевляют» ее чем-то иррациональным. И следовательно, задача разума заключается в том, чтобы противостоять чувствам, которые делают душу пассивной и восприимчивой к нерациональному и чувственному. Ценности Декарт также отвергает как нечто незначительное, вводящее разум в заблуждение.
Сердце не занимает центрального места в Декартовой типологии страстей, то есть чувств, ибо страсти в его понимании зарождаются в рациональной душе. Поэтому сердце изображается физиологически как генератор тепла, отвечающий за поддержание энергии в мозге и теле. В своих взглядах на сердце Декарт не идет дальше Галена. Он утверждает, что «пока мы живы, в нашем сердце имеется постоянная теплота, представляющая собой вид огня, выдерживаемого венозной кровью, и что этот огонь есть телесное начало всех движений наших членов. […]…тепло, имеющееся в сердце, передается другим частям тела и служит для них питанием»[45].
Чувства принадлежат душе, и животные не обладают чувствами, поскольку у них нет души. Поэтому их можно резать живьем. Ибо боль — так же как и радость — в состоянии испытывать лишь существа, обладающие душой. Чувства и чувственные восприятия исходят от тела и механически действуют там (в теле), но они приобретают значение, лишь когда воспринимаются душой. Дилемма дуализма видна у Декарта и в соотношении «сердце — мозг». В соответствии с анатомией Возрождения, в которой мозг считается частью тела, Декарт помещает способность к мышлению в мозг.
Различие между чувствами и мыслями остается неясным в антропологии на протяжении столетия после Декарта. Душа, которая у него является носителем способности к мышлению, раньше традиционно помешалась в области сердца и таким образом интегрировалась в жизнь чувств. Эта концепция находит свое выражение в известном изречении Паскаля, младшего современника Декарта: «Сердце имеет свои доводы, отличные от доводов разума». Лютер также подчеркивал, что разум не холодный, а теплый, как это всегда утверждали рационалисты.
Самое важное и, с моей точки зрения, правильное в декартовском представлении о душе, в актуальной (для нас) перспективе, состоит в том, что Декарт связывает душу с рассудком и осознанным выбором. Согласно докартезинскому пониманию души, она есть нечто субстанциальное, похожее на сердце. Однако душа — не часть нашего тела, а выражение личной целостности, которая возникает как результат нашего мышления и сознания, наших мнений и действий. И если все это взаимосвязано как в жизни, так и в науке, мы обретаем целостность в моральном и личном планах. Боль в сердце возникает вследствие нарушения целостности: это происходит, когда мы слишком долго живем в соответствии с собственными мыслями и мнениями. Поэтому Декарт поступает правильно, связывая душу с осознанной мыслью, ибо душа — это наше собственное создание и наша ответственность. Если считать способность к мышлению субъективным делом и основой существования индивида, то четко просматривается имплицитно заложенное в ней нормативное требование использовать эту способность: Думай сам! Своим призывом к самостоятельному мышлению Декарт присоединился к антиавторитарному проекту, который нашел выражение в эпоху Ренессанса, когда во многих странах произошло высвобождение созидательных сил.
Декарт появляется на сцене в некотором смысле post festum (после праздника) и ставит все на свои места, объясняя с точки зрения методологии и теории познания то, что уже произошло в период Высокого Средневековья и Возрождения. К мыслителям Возрождения, освободившимся от христианской догмы и способствовавшим созданию современного образа человека на иных принципах, нежели Декарт, относятся Пико делла Мирандола и, конечно, Монтень. Оба для нас очень важны, поскольку они являются важнейшими представителями традиции самовыражения в эпоху Возрождения.