Борьба за право следовать порывам сердца, как в эмоциональном, так и в эротическом отношении, возникает и получает развитие как раз в эпоху наивысшего могущества католической церкви в Европе, а именно в период Высокого Средневековья в XII–XIII веках, когда готические шпили величественных соборов устремляются высоко в небеса. Однако именно в это время — эпоху рыцарства — люди все чаще выдвигают требование жить земной жизнью, жизнью плоти и крови, здесь и сейчас. На практике это требование выражается в стремлении к естественной, страстной и земной любви. Поэтому Высокое Средневековье занимает центральное место в культурной истории сердца. Именно в этот период происходит новый переворот, переворот эмоциональный, способствовавший возникновению современного человека, обладающего внутренней независимостью. Этот человек испытывает доверие к природе, наделившей его потенциалом развития, достаточным для того, чтобы создать себя самого по своему собственному образу, с характерным неограниченным эгоизмом — в качестве обратной стороны медали.

Этот эмоциональный переворот имеет целый ряд исторических предпосылок. Начало XI века характеризуется ростом материального благосостояния и экономическим подъемом, породившими оптимизм и веру в будущее. В это время начинается строительство величественных соборов. Средневековые крепости со всеми атрибутами рыцарства и развитие городов, где появляется новая элита в лице купцов и ремесленников, — наиболее очевидные предпосылки успешного развития. Решающее значение имеют изменение менталитета и новый образ мыслей, иными словами — самостоятельное мышление, о чем свидетельствует расцвет философской и теологической мысли в зарождающихся университетах. Расширение внутренней свободы приводит также к тому, что люди, поодиночке и группами, начинают по-своему истолковывать Библию. В результате появляется целый ряд альтернативных религиозных движений, которые христианская церковь клеймит как безбожные и еретические. Развиваются архитектура и фигуративное искусство — скульптура. В музыке монотонный григорианский напев сменяется полифонией. Большое значение среди всех этих изменений имеет новый взгляд на женщину, которая становится предметом особого почитания, получившего литературную форму выражения. Однако и новая поэзия, и новый взгляд на женщину были связаны с рыцарством как общественным явлением Высокого Средневековья.

В среде рыцарства сформировался особый мир чувств, который благодаря куртуазной литературе распространился далеко за пределы рыцарского сословия. Новый идеал любви своим появлением и распространением был обязан двум различным литературным жанрам — устному, нашедшему выражение в песнях и музыке, и письменному, представленному песнями трубадуров и рыцарским романом. Оба эти жанра оказали большое влияние на развитие человеческих сердец в Европе. Говорят, что именно в XII веке была изобретена любовь. А ведь именно о сердце идет речь в произведениях, повествующих о придворной, или куртуазной, любви, которая становится идеалом рыцарства. Само ее название свидетельствует о том, что эта любовь носила не только эротический, но и социальный характер. Прилагательное придворный образовано от немецкого слова Hof, означающего «двор», а куртуазный — от французского слова cour, также означающего «двор». Куртуазная любовь — форма общения, получившая развитие при королевском дворе и в замках феодалов, где рыцари были (тайными) вассалами придворной дамы или девицы. Чувства и формы их выражения, описываемые в романах и балладах, являются, таким образом, не общечеловеческими, а обусловленными эпохой и культурой определенного социального класса — аристократии.

Рыцарство — наиболее утрированная и искусственная форма общественной жизни, созданная в Европе. Это проявляется прежде всего в поведении рыцаря по отношению к другим рыцарям и дворянам, которое до тонкостей отрегулировано целой системой правил и ритуалов, а также в его отношении к избранной им даме и в новой эротической игре. И все же в различных эротических описаниях порой трудно провести грань между любовью чувственной и рыцарской, куртуазной любовью. Различие между ними состоит в том, находит ли любовь свое завершение в любви сексуальной. Чаще всего более ранние формы выражения рыцарской любви имеют своей целью сексуальные отношения, в то время как куртуазная любовь считает такие отношения непристойными. В особенности это относится к более поздним песням трубадуров и некоторым куртуазным романам XIII века, в которых любовь становится все более утонченной и платонической. Акцент смещается в сторону всеобщего идеала благородства, милосердия и защиты. Обобщающим понятием для этих двух видов эротического переживания является понятие романтической любви.

Историки и исследователи человеческого менталитета единодушно признают, что идеалы рыцарства способствовали формированию западного гуманистического идеала. Применение силы видоизменяется и постепенно отклоняется, и на смену военным подвигам и вульгарной сексуальности, типичной для того времени, приходят возвышенные слова и обходительные манеры. В XIII веке рыцарь должен любить свою даму сердцем и радоваться, что может только этим и ограничиться. Куртуазная любовь является, таким образом, смесью эроса и агапе, то есть чувственной и платонической любви. Благодаря творчеству трубадуров этот идеал любви входит в моду и распространяется по всей Европе, вплоть до самых отдаленных ее уголков.

ПЕСНИ ТРУБАДУРОВ

Образ жизни рыцарей предоставлял им отличные возможности для развлечений и занятий искусством. Этим искусством были прежде всего песни трубадуров, которые появились в XII веке и достигли своего расцвета в XIII веке. Подобный вид творчества возник одновременно в разных странах и благодаря странствующим поэтам распространился из Окситании в другие романские области, а затем по всей Европе, с запада на восток, а с крестовыми походами — с севера на юг и обратно. Странствующие поэты назывались в латинской традиции вагантами, на окситанском языке[30] трубадурами и в немецкоговорящих областях миннезингерами (от немецкого слова Minne — «любовь»). В их песнях ощущается также влияние арабского искусства и образа жизни. Окситанские — южнофранцузские — баллады или песни трубадуров занимают центральное место не только в европейской поэзии, но и во всей духовной жизни Европы и становятся частью европейского менталитета.

Новая модель эротического переживания, описываемого в балладах, требует, чтобы мужчина подчинился женщине, принадлежащей к высшему аристократическому сословию. Эта женщина, как правило, — замужняя дама, и она замужем за другим. Брак и любовь не просто разные понятия, они несоединимы. Брак разрушил бы весь интерес, на котором зиждется и любовная страсть, и литературный жанр. Чтобы стать почитателем дамы и быть достойным ее любви, мужчина должен овладеть всеми рыцарскими добродетелями и пройти через все испытания, которым дама его подвергает, не достигая в конечном итоге самого главного. Эта любовь есть, таким образом, любовь запретная, со всеми соответствующими атрибутами — двойной игрой и двойственной коммуникацией. И именно потому, что цель никогда не достигается, страдание становится частью любовной страсти и делается столь же сильным и глубоким, как сама страсть.

Понятие, которое использовалось для обозначения куртуазной любви, первоначально было провансальским — fin 'amor[31], а в конце XIX века оно дополнилось французским названием amour courtois, куртуазная любовь, то есть любовь, которая имеет место при дворе. В песнях трубадуров утонченная любовь достигает своего завершения, которое состоит в наслаждении различного рода, несмотря на сопутствующее ей страдание. Эротическая любовь поднимается выше уровня функции продолжения рода, и такой прорыв в области эмоциональной жизни носит явно антицерковный характер. Весь свод правил, регулирующий эту игру наслаждения, имеет далеко не церковное происхождение. Творчество трубадуров представляет собой и новую эротическую риторику. Иными словами, весь вопрос в том, что идет сначала — эротика ли создает поэзию, или риторика и поэзия порождают любовь и сопутствующую ей страсть?

С нашей точки зрения, очень важно подчеркнуть, что эта отважная эротическая игра проходит без осознания греха и вообще вне христианского учения о грехе. Религия здесь полностью игнорируется, и именно поэтому церковь ведет борьбу с куртуазной культурой. Один из крестовых походов — крестовый поход альбигойцев (1208 год) — был направлен против катаров и в особенности против Окситании, где процветала поэзия трубадуров. И если крестовый поход против Прованса принял такие жестокие формы, то это произошло не только из-за катаров, выступавших против церковной роскоши и папской власти. Не менее важной причиной была поэзия трубадуров, которая воспринималась как лирика критическая по отношению к христианству и находилась в тесной связи с мусульманской Испанией и Каталонией.

Один из парадоксов Средневековья состоит в том, что, несмотря на жестокость и разрушения, которыми сопровождались крестовые походы, между культурами воюющих сторон, считавших себя заклятыми врагами, существовали скрытые связи. В действительности, может быть, именно на этой мусульманско-христианской ничейной территории и следует искать истоки европейской поэзии.

Сердце становится неотъемлемым атрибутом, образом и символом нового идеала любви, возникшего в рыцарскую эпоху. Развивается и особая тематика, посвященная сердцу, как, например, в канцоне одного из известнейших трубадуров Бернарта Вентадорнского (1147–1170):

Когда любовь исходит от «всего» и «чистого» сердца, она нарушает любые социальные нормы, в том числе и религиозные, против которых грешат влюбленные. Тот факт, что власть церкви могла дать осечку в таком важном вопросе христианской морали, как мораль сексуальная, говорит не только о напряженных противоречиях Средневековья, но и о силе, заключенной в рыцарской поэзии и рыцарских романах.

РЫЦАРСКИЕ РОМАНЫ

Этот эпический жанр называется романом, потому что произведения писались не на латинском языке, а на тех языках, на которых люди говорили, то есть на романских. Сюжеты рыцарских романов основываются на дохристианском материале — сказаниях кельтов и бретонцев о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. В этих romans bretons (бретонских сказаниях) кельтские герои и героини помешены в новую эмоциональную обстановку и связаны с христианскими символами и рыцарскими эмблемами. Такая блаженная смесь и переплетение языческих и христианских мотивов имеет место в легендах об Артуре, повествующих о поисках Свитого Грааля, который в данном случае идентифицируется с христианской чашей. На эротические и чувственные страсти наводится христианский глянец, они легитимируются и идеализируются. Однако такая идеализация и культивирование страсти в основе своей антихристианские и представляют собой разрыв с христианской моралью. И все же именно романтическая любовь становится идеалом жизни чувств в Европе.

В рыцарских романах культивируется страсть, как это имеет место в главном произведении этого жанра— «Тристан» (1205–1215) Готфрида Страсбургского. В этом произведении сюжет известного кельтского сказания о Тристане и Изольде переписан на основе версии англо-норманнского поэта Томаса Британского (1170-е годы). Чувственная страсть, которую за несколько сотен лет до этого пытался осудить св. Августин, возрождается и пытается наверстать упущенное. И Готфрид здесь далеко не одинок. Вольфрам фон Эшенбах пишет роман «Парцифаль», главным героем которого является один из рыцарей короля Артура, по мотивам неоконченного романа Кретьена де Труа «Персеваль». Кретьен написал также роман о Ланселоте, в котором создал еще более совершенный идеал куртуазной любви. Этот роман имел большой успех у современников.

Мифический подтекст артуровских романов и прославление в них уз верности объясняют, возможно, присущую Средневековью идеализацию страсти, ибо тот, кто предает любовь, предает все остальное. Поведение при дворе и рыцарские достоинства связываются именно с верностью большой любви и с благородным сердцем, отсюда берут начало все социальные и религиозные нормы. В рыцарских романах идеал верности и дружбы, возникший на основе взаимоотношений рыцаря и его господина, переносится на любовь к даме, которая стоит выше рыцаря на социальной лестнице. Сложные отношения, из которых возникает рыцарская лирика, и положение рыцаря в общественной иерархии объясняют многие ограничения, которыми куртуазный жанр сковывает влюбленных.

В книге о Тристане все эти ограничения, по-видимому, отсутствуют. В романе Готфрида не проводится никакой грани между эротической и платонической любовью. Вот как описывается сцена встречи Тристана и Изольды в любовном гроте в лесной чаще. Грот этот представляет собой нечто среднее между алтарем и спальней, и все здесь отсылает к эротической тематике:

В произведении Готфрида любовь достигает своего чувственного завершения, преодолевает дуализм души и тела и создает рай на земле:

В этом любовном раю, где все сводится к плотским наслаждениям, нет надобности ни в мессе, ни в священнике, ибо собор для влюбленных — живая природа, а мессу поют птицы. Когда желание удовлетворено, смысл жизни достигнут полностью:

Поразительно не то, что кто-либо мог сформулировать подобные мысли, а то, что они получили столь широкое распространение. Любовь и страсть, ставшие лейтмотивом в романе о Тристане, привели к значительным изменениям в такой великой культуре, как европейская. «Тристан» — первое произведение со времен Античности, в котором эрос возводится в ранг абсолютной ценности, подчиняющей себе людей. А сердце является не только самой главной метафорой и вместилищем страсти, но и центром тех сил, которые приводят мир в движение и на которых все держится. И Готфрид, как никто другой, является родоначальником культа сердца. В одном только прологе к роману о Тристане сердце упоминается почти тридцать раз.

Рыцарская эпоха со своим идеалом любви стандартизирует и унифицирует жизнь чувств. Наличие строгих правил показывает, насколько искусственно создается любовь и какие искусственные формы выражения она получает. И нелегко определить, где — естественное и где — культура, что идет от сердца, а что — от условностей. Так, например, если рыцарь и его возлюбленная падают в обморок, что это — условность, литературное клише? Обморок по причине любовных переживаний — первый шаг к смерти, как это описывается в различных версиях легенды о Тристане и Изольде. Герои умирают от любви, то есть из-за переживаний и предательства.

Итак, в рыцарской литературе сердце перестает биться, когда погибает любовь, причем часто это случается по недоразумению, в результате интриг, предательства или социальных условностей, мешающих соединению влюбленных. Однако тем, кто любит, дозволено все — и предательство, и супружеская измена, причем в рыцарских романах в большей степени, чем в песнях трубадуров. Спрашивается, насколько чистым и открытым является сердце, если влюбленные так часто оказываются втянутыми в предательство и обман? У Тристана совесть нечиста даже по меркам его времени. Так, сначала он убивает на поединке дядю Изольды, в роли скрипача добивается благосклонности ее матери, а потом, будучи шафером, соблазняет невесту (правда, используя волшебный напиток, действие которого длится в течение трех лет). Во французской версии легенды Тристан не становится в конце жизни монахом или отшельником, а, разоблаченный, бежит в Нормандию и находит там другую Изольду.

При дворе Артура имеется несколько романтических любовных пар, и измена здесь такое же обычное дело, как верность и преданность королю. Даже жена Артура, королева Гвиневера, изменяет королю, взяв в любовники рыцаря Ланселота. И если Тристан — типичный страстный любовник, то Ланселот — яркий пример любви куртуазной. Он последовательно отказывается от связей с другими женщинами, так как по законам жанра дорожит своей тайной любовью к королеве Гвиневере со всеми вытекающими отсюда трудностями и острыми ощущениями.

Препятствия — это требование жанра и рыцарской любви, утверждает швейцарский культуролог Дени де Румон (1939). Чем серьезнее препятствия, тем сильнее страсть. Поэтому создаются препятствия и любящие разлучаются друг с другом, чтобы увеличить страдания и страстное желание встретиться снова в порочном круге, из которого есть только один выход — смерть. Тристан и Изольда любят не друг друга, но саму любовь, утверждает Румон. Он считает, что сюжет о Тристане имеет свою собственную внутреннюю логику. Под любовью к любви скрывается еще более непреодолимая страсть — стремление к смерти. Сами того не сознавая, двое влюбленных одержимы лишь одним желанием — умереть вместе. Более глубокие корни этой мистики смерти следует искать на Ближнем Востоке, в манихействе[34] и в дуалистическом различии между светом и тьмой, добром и злом.

Однако нет необходимости обращаться к истории духовной мысли, чтобы объяснить внутреннюю слабость рыцарского идеала любви. Ведь история идей также неоднозначна. Со времен Античности страстная слепая любовь считалась сумасшествием. Теперь же это сумасшествие сделали нормой. Многие скажут, что с точки зрения здравого смысла новая форма любви имела целый ряд конструктивных недостатков и искаженных целей. Ибо влюбленный рыцарь, который любит влюбленность, любит, по сути, только себя самого и свои страдания и полон жалости к себе. Он должен завоевать даму, подобно тому как он побеждал и побеждает своих соперников на поле боя. Война и эротика в рыцарскую эпоху идут рука об руку, причем не только в плане риторики. Куртуазная традиция поощряет, таким образом, любовь эгоистическую и способствует становлению менталитета, в котором ценятся завоевания и соперничество и который унаследовала современная западная культура. В результате ревность становится спутницей страсти.

Ухаживание составляло неотъемлемую часть борьбы за власть при дворе. Рыцари в такой же степени соперничали в завоевании престижа и чести, как и в покорении сердца дамы, которая становилась средством и объектом этого соперничества. А тот факт, что борьба переместилась с военного поля боя на королевский двор, свидетельствует о гуманизации общества и является этапом общего развития от внешнего к внутреннему. Однако борьба и метафорика борьбы остаются. Рыцарям нравится завоевывать сердца благородных дам и буквально заполучать их, как перо на шляпу, или привязывать шелковые платочки своих избранниц в качестве символа на шлем или копье.

Новый взгляд на эротику не получил бы всеобщего признания, если бы в его основе не лежали представления, коренящиеся в христианстве. Исходным моментом была связь между религией и эротикой — причем не только в истории идей, — и эта связь усиливала как страдания, так и страсти.

ЭРОТИКА И РЕЛИГИЯ: АБЕЛЯР И ЭЛОИЗА

Как ни странно, получилось так, что некоторые черты, присущие христианству и церковным институтам, укрепили рыцарский идеал любви. Готические соборы со своими устремленными ввысь шпилями свидетельствуют о религиозном пыле, переполнявшем сердца людей и побуждавшем их стремиться к божественному. В XII–XIII веках с тем же религиозным пылом отряды крестоносцев один за другим устремлялись в «Святую землю», вдохновляемые римским папой и церковью и обещаниями всяческих благ — как духовных, так и материальных, причем подобное смешение, согласно учению Христа, было скорее злополучным, нежели спасительным. Крестовые походы возглавляли рыцари с красными крестами на кольчугах. Преисполненный священной уверенности в том, что «Господу Богу это угодно», западный мир единым блоком в течение почти 200 лет впервые в истории вел войну против «неверных» мусульман, устраивая кровавую резню, причем мусульмане отвечали крестоносцам той же монетой.

Красный крест — это символ страдания, подобно крови и сердцу в рыцарской литературе. Трубадуры воспевают эротическую страсть, но почитаются также религиозные страдания, и это странное на первый взгляд совпадение имеет глубокий внутренний смысл. Дело в том, что в период Высокого Средневековья происходит переосмысление распятия Христа. Если раньше Христос изображался главным образом как побеждающий и живой Иисус, то теперь он все чаще предстает перед нами как Иисус умирающий и страдающий. Сюжеты распятия на протяжении периода Высокого Средневековья преисполнены страдания, и вплоть до XIV века в изображении этих страданий все более четко проступает мотив страсти. В страдании встречаются страсть религиозная и эротическая, и таким образом религия и эротика взаимно поддерживают друг друга.

Связь между религией и эротикой возникла на самом деле еще во времена Раннего Средневековья, причем в клерикальном произведении. Злосчастная рифма «das Herz — der Schmerz»[35] впервые появилась именно в этой книге. Речь идет о стихотворном переводе Евангелия на верхненемецкий язык, принадлежащем эльзасскому монаху Отфриду из Вейсенберга и выполненном в середине IX века. Это трудно читаемая эпическая поэма, состоящая из 15 тысяч полустроф и повествующая о жизни Христа. Нив одном другом произведении Раннего Средневековья так часто не упоминается сердце. У Отфрида сердце впервые употребляется как ласкательное имя. Однако речь идет прежде всего не о сердце Христа, Девы Марии и святых, как это было позднее в Средние века и в эпоху Возрождения, а о сердце женщины, любившей и оплакивавшей Христа, а именно Марии Магдалины. Здесь мы впервые встречаем любовь между мужчиной и женщиной, которая так же далека от идеала святого Павла, как и представленная Павлом точка зрения Иисуса на блудниц. После Отфрида рифма «das Herz — der Schmerz» прочно утвердилась в мировой литературе.

Итак, религиозный пыл — независимо от того, находил ли он выражение в искусстве, строительстве соборов или крестовых походах, — представлял собой, начиная со Средних веков, поощрение и легитимизацию страсти, а также связанных с ней субъективных ощущений, в том числе страсти эротической. Однако этот эмоциональный переворот произошел не только под влиянием рыцарской литературы. Ибо если страсть считается предпосылкой верности и милости, то недалеко до одобрения эротической страсти как позитивного и естественного начала, служащего основанием для христианской любви. В Средние века можно наблюдать очень тонкие переходы от религиозной страсти к эротической.

О том, насколько глубоко в эпоху Высокого Средневековья укоренилось понятие страсти со всеми ее символами и эмблемами, свидетельствует и клерикальная литература. Любовь витала в воздухе. Все эти симптомы эмоционального переворота приводят нас к истории жизни схоластика и теолога Пьера Абеляра, сына рыцаря, которая известна нам по его автобиографии «История моих бедствий» (Hisioria calamitatum). В этом произведении соединяются религиозная и эротическая любовь. Конфликт между рыцарем и монахом, между певцом на лютне и схоластом, между cupido и caritas разыгрывается внутри одного и того же человека и является выражением современной интернализации любви.

Абеляр был наиболее авторитетным мыслителем первой половины XII века, а кроме того, известным поэтом, когда он в возрасте 38 лет заинтересовался восемнадцатилетней красавицей Элоизой (1099–1164), племянницей каноника Фульбера. Элоиза славилась своим умом и познаниями и обладала всеми качествами, которых ищет в женщине любовник. Их история известна. Абеляр сделал Элоизу своей любовницей, и они встречались в доме ее дяди, нанявшего Абеляра в качестве домашнего учителя, не подозревая, какие желания движут ученым богословом. Однако когда Элоиза забеременела, Абеляр повел себя не слишком благородно и, следуя церковным условностям, отослал ее к своей сестре в Бретань. Там Элоиза находилась до тех пор, пока не родила сына. Под нажимом пришедшего в ярость дяди Абеляр предложил ей обвенчаться. Элоиза отказалась из любви к нему, боясь навлечь на Абеляра стыд и позор и помешать его карьере ученого. Однако Абеляр все равно не избежал позора, если не как ученый, то как мужчина. Ибо Фульбер самым страшным образом отомстил ему за то, что Абеляр обесчестил его и его племянницу. Однажды ночью в дом к Абеляру ворвались какие-то люди и оскопили его. Не выдержав позора, евнух ушел в монастырь. Его церковной карьере был положен конец, так как евнухам по каноническим законам был прегражден путь к церковным званиям. Одновременно Фульбер поместил Элоизу в монастырь, где она со временем стала аббатисой.

Эта история известна нам с обеих точек зрения, поскольку Абеляр позднее изложил ее в своей автобиографии, которая случайно попала в руки к Элоизе. Когда она прочитала то, что там было написано, то набралась мужества и написала письмо Абеляру, тогда как он за все эти годы ни разу не пытался с ней связаться. Так возникла переписка, ставшая одной из самых известных в мировой литературе. Автобиографические признания Абеляра и Элоизы являются, как с точки зрения жанра, так и эмоционально, продолжением «Исповеди» Августина, написанной на 750 лет раньше, однако дающей прямо противоположную оценку телу и чувствам. В своих письмах Элоиза признается, что по-прежнему любит Абеляра, и рассказывает в романтическом духе о мотивах, побудивших ее отказаться от венчания с ним. Она предпочла бы оставаться его возлюбленной и сохранить любовь в целости и сохранности, ибо в браке принуждение заменяет любовь. Элоиза придерживалась этих взглядов все время, пока жила в монастыре, где ее поддерживала скорее любовь к Абеляру, чем любовь к Богу.

В письмах к Абеляру Элоиза рассуждает о различных аспектах любви: страсти, страдании и сострадании. Скорбь и печаль не слабее того счастья, которое они испытали в любви. В своих письмах Элоиза не боится обвинить Абеляра в том, что он предал любовь. Тщательно отбирая выражения, аббатиса перекладывает вину на соблазнителя, злоупотребившего своим даром Божьим и талантом учителя, певца и поэта по отношению к невинной девушке (как Тристан со своей лирой по отношению к Изольде), и спрашивает:

Объясни мне это, если можешь, или же я сама выскажу то, что чувствую и что уже все подозревают. Тебя соединяла со мной не столько дружба, сколько вожделение, не столько любовь, сколько пыл страсти.[36]

Для Элоизы случившееся — двойная трагедия, ибо она ушла в монастырь не из благоговения перед Богом и не из любви к Нему, а из-за любви к Абеляру. И поэтому она не ждет вознаграждения на том свете за свою жизнь в монастыре:

Ведь я не могу ожидать никакой награды от Бога. Очевидно, что я так поступила совсем не из любви к Нему… Бог знает, что по твоему зову я последовала бы за тобой в огонь и полымя. Ибо сердце мое было не со мной, а с тобой.

Эта позиция отражает большой временной перелом в Высоком Средневековье. Элоиза совершенно сознательно отдает предпочтение телесной, человеческой и мирской любви перед любовью божественной. Неудивительно, что эта мирская любовь стала идеалом романтической литературы. Руссо был так очарован историей Элоизы, что в 1759 году написал роман «Новая Элоиза» — книгу о возвышенной любви и приносящей себя в жертву Юлии. История любви Элоизы, пользовавшаяся в Средневековье почти такой же известностью, как романы о Тристане, указывает на сходство между романтическим чувственным идеалом и религиозным и светским идеалом рыцарской эпохи. Впрочем, переписка Элоизы и Абеляра поднимает извечный вопрос о том, что первично — яйцо или курица: сочинение ли скрывается за любовью, или любовь скрывается за сочинениями?

Впоследствии Элоиза превратилась в символическую фигуру, воплотившую в себе западное понимание любви, которая есть нечто большее, нежели эротическая страсть и сексуальное желание. Элоиза готова принести себя в жертву как духовно, так и физически ради другого человека из плоти и крови. Ей противопоставлен теолог Абеляр, чье объяснение в любви звучит абстрактно и принципиально, эта любовь — ширма его самодовольства и эгоцентричности. Благодаря своей духовности Элоиза все-таки может рассчитывать на спасение — с гуманистической точки зрения. Элоиза бросает вызов мужскому эротическому эгоизму и двойному предательству, церковному и религиозному осуждению телесной любви, которая для Элоизы фактически является целью. Таково наше понимание образа Элоизы. Однако современники видели в ней нечто иное. Многие полагают, что ее письма не являются подлинными, а написаны духовным лицом, дабы представить Элоизу пугалом в назидание людям и показать, что бывает с теми, кто не обращает свой взор к Богу и не отдает Ему свое сердце. В таком случае мы имеем дело с одним из парадоксов истории, поскольку потомки истолковали письма вопреки сознательным намерениям их автора, что и привело к триумфу этики духовности.

И словом, и делом, всем своим поведением Элоиза снимает дуализм между телом и душой, характерный для средневекового мышления, дуализм, вызов которому своей теологией бросает также и Абеляр, испытавший влияние номинализма — в той степени, в какой он был скорее номиналистом, чем концептуалистом. Номинализм — это философско-теологическое направление, существовавшее в период Высокого Средневековья. Сторонники номинализма утверждали, что понятия и идеи возникли для определения и обшей характеристики конкретных отдельных вещей, существовавших в мире задолго до возникновения этих понятий, а не наоборот, как утверждали сторонники реализма — противники номиналистов в споре об универсалиях. Таким образом, Абеляр переоценил чувственный мир вещей. Но он переоценил также и мир понятий, утверждая, что понятия возникли в нашем разуме благодаря нашей способности к абстрактному мышлению и что они не находятся в непосредственном соотношении с миром вещей (или Божественным началом). Его обвинили в ереси, и этот приговор разрушил его здоровье и морально уничтожил его, хотя Абеляра и не сожгли на костре. Таким образом, и Абеляр, и Элоиза умерли за то, что свершили в земной жизни. После смерти они вновь соединились: в XIX веке их останки были положены в один гроб и преданы земле на парижском кладбище.

История любви Абеляра и Элоизы свидетельствует не только об эмоциональном перевороте, произошедшем в период Высокого Средневековья, но и о сопротивлении всемогуществу церкви. Эта история указывает на появление представлений о свободном индивиде, не признающем иных богов, кроме разума, личного опыта и познания, которое человек осуществляет через свое восприятие, свои чувства и свой опыт. Верность Абеляра и особенно Элоизы голосу сердца порождает мужество следовать своим собственным убеждениям и порывам души, даже если это противоречит традициям и авторитетам. Такое мужество стало впоследствии характерной чертой духовной жизни Европы. Освобождение от церковных догм и самостоятельное мышление начались с внимания к жизни чувств.

Новым было также то, что Абеляр в своих теологических трудах первым предвосхитил тезисы Лютера и положил в основу моральной оценки поступков сопутствующее им намерение. Большое значение он придавал состоянию души, в котором осуществляется действие, и добрым намерениям. Для выяснения состояния собственной души человеку требуется познать самого себя, изучить мотивы своих поступков и свое отношение к людям. Поэтому этика Абеляра носит красноречивое и привлекательное название: «Познай самого себя».

Этика Абеляра и Элоизы — духовная и христианская противоположность поэзии трубадуров, достигшей расцвета именно в том веке, когда они жили. Абеляр, в свою очередь, также был трубадуром и в то же время сочинял псалмы. Оба эти направления объясняют и сам эмоциональный переворот, и возникший в его результате идеал любви, который сохранил свою актуальность вплоть до конца второго тысячелетия. А теперь сделаем несколько обобщающих замечаний по поводу нового европейского представления о сердце.

СЕРДЦЕ В РОМАНТИЧЕСКОЙ ЛЮБВИ

Мы указывали на натурализм в изображении любви в цикле романов о Тристане. Влюбленные делают то, что «естественно», они следуют порывам своего сердца. Однако это новое сердце не возникло естественно, а было создано искусственно — как метафора и символ. Короче говоря, именно романтическая любовь провозглашает триумф искусства над природой. Она есть результат метаморфозы, которую претерпело сердце в Средние века.

В Древней Греции у человека было несколько сердец с различными названиями и свойствами, причем их объединяло то, что все они воспринимались как нечто конкретное и телесное. В Средние века понятие «сердце» расщепляется, и у человека оказывается два сердца, причем символическое сердце постепенно отделяется от телесного. Сердце и любовь сливаются воедино, но не как у викингов, у которых сердце и мужество были связаны чисто физически. Сердце не является в физическом смысле органом любви, оно становится символом любви. Любовь никак не связана с биением сердца. Она есть атрибут нетелесного сердца, с которым отныне идентифицируется, становясь, таким образом, предметом искусства, в особенности литературы. Когда любовь и эротику обозначают через символ сердца, они освобождаются от многих табу и нападок, так что люди могут говорить о них свободнее. Этим сумели воспользоваться не только певцы, но и влюбленные.

За таким художественным изображением скрывается более ранний культ сердца, основанный на магической силе сердца и крови. Заключение кровного союза путем обряда смешения крови было действием магическим и накладывало обязательства на всю оставшуюся жизнь. Клятва верности, которую рыцарь дает даме, падая перед ней на колени и кладя руку на сердце, приходит на смену более раннему ритуалу обмена сердцами, согласно которому возлюбленные менялись сердцами, так чтобы все, что чувствовал один, другой чувствовал тоже — как это было с Элоизой в отношении Абеляра. Однако идея обмена сердцами сохранилась как выражение взаимной любви. Когда Тристан и Изольда расстаются в ночном лесу после тайного любовного свидания, Изольда восклицает: «Мое тело остается здесь, а мое сердце ты уносишь с собой» (см. главу «Голос соловья»).

В романе Кретьена де Труа «Клижес» рассказывается как раз об обмене сердцами, и роман содержит длинные монологи с рассуждениями о том, что значит отдать сердце другому человеку. Чувства и чувственные восприятия порождают, таким образом, новый подход к знанию о человеке. Ритуальный обмен сердцами является выражением сопереживания. В куртуазной культуре подобный обмен, который обозначал, собственно говоря, слияние сердец, мог осуществляться посредством ритуального или символического поцелуя. Поцелуй скреплял союз сердец и делал рыцаря особенно восприимчивым к чувствам дамы, которые он ощущал и на которые отвечал, как на свои собственные. Именно тогда и возникают новая литература и куртуазная любовь, превращающие сердце в символ любви. Узко эротический смысл, который поцелуй имеет в нашей культуре, становится более понятным, когда мы узнаём, что он берет свое начало из рыцарского идеала любви. Вот строфа Бертрана де Борна, которая относится ко времени Ричарда Львиное Сердце:

Поцелуй был, как правило, первым и последним физическим контактом рыцаря со своей дамой. Все остальное — ухаживание и искусство. При таких возвышенных чувствах совершенно естественно, что сама любовь, с сердцем в качестве метафоры, становится главной темой литературы. В поэзии сердце часто сопровождается целым рядом утонченных образов и аллегорий. Наиболее распространенные из них — цветок и роза. Любовь получает и другие метафорические атрибуты — поэтические образы птиц, например соловья и жаворонка, а также розы, о чем свидетельствует знаменитый «Роман о Розе» XIII века. Образ розы как атрибута сердца, несомненно навеян арабской поэзией.

«Роман о Розе», написанный Гильомом де Лоррисом в 1230–1245 годах, — это, собственно говоря, учебник эротики, аллегорически изображающий куртуазную любовь. Юноша проникает в сад, чтобы сорвать красивый цветок — распускающуюся розу (молодую женщину). Но он сталкивается с трудностями, и ему не удается добыть розу. «Только смотреть, но не трогать» — таков девиз этого незаконченного текста. Через одно поколение, в 1270–1285 годы. Жан де Мён[38] пишет вторую часть романа, где молодой человек срывает-таки свою розу. Стоит также отметить, что любовь выходит из замка и крепости и попадает в сад, где царствует нечто изначальное — природа.

В соответствии с новыми взглядами, которые распространяются в возникающих в то время университетах, особенно в парижской Сорбонне, побеждают естественные природные силы, как в Античности. Предметом любви является уже не замужняя женщина, а молодая красивая девушка, на которой молодой человек может жениться.

Вторая часть «Романа о Розе» — протест против христианской любви и любви куртуазной с ее лицемерием, кривлянием, жеманством и фальшивым ухаживанием, показным сумасбродством и вредным подавлением естественной любви. Всему этому автор противопоставляет «истинную» любовь, когда любящих связывают узы дружбы и взаимное уважение. Сексуальность не считается при этом греховной: Бог и природа снова вместе.

Особый интерес для нас представляет тот факт, что снова появляется Амур со своими стрелами как аллегорическое выражение страсти. Стрела направлена прямо в сердце, чтобы зажечь единственный спасительный пыл, будь то эротический или религиозный. И даже если в «Романе о Розе» имеется много различных стрел, это ничего не меняет. Так сердечная символика обретает завершенность. В 1300 году синтез человеческой и Божественной любви достигает кульминации в новой итальянской поэзии школы dolce stil nuovo («сладостный новый стиль»), непревзойденным мастером которого стал Данте:

Для Данте благородное сердце (cor gentil) является источником любви и вдохновения.

Когда развивается изобразительное искусство, достигающее расцвета в эпоху Возрождения, сердце и другие сюжеты, в том числе обнаженное тело, становятся знаковыми для изображения нового человека. Именно в период Высокого Средневековья и Возрождения формируется современное европейское сердце. Когда Мартин Лютер будет выбирать печать для писем в качестве доказательства своей идентичности, он выберет соответствующую картинку — крест внутри сияющего сердца, вставленного в розу. Все в одном! Наша идентичность заключена в образах и символах. Ибо человек — существо символическое, живущее в символической вселенной. Невозможно провести различие между нашими представлениями о вселенной и вселенной, состоящей из наших представлений. Сердце идентично представлению, которое составляет о нем эпоха.

Романтизм придает символике сердца завершенность, присущую современной жизни чувств; эмоциональные переживания обретают естественность по мере того, как люди осознают всю условность своих представлений о любви. Забыта реальная ситуация, она антиромантична. Образы и символы, когда они уже созданы, формируют нашу жизнь чувств. Именно в этом заключается магия языка и художественного языка символов, который посредством называния порождает вещи и явления. То, что облекается в словесную форму, сбывается. Представления и символы создают код, который позволяет передать любовные переживания и чувства одновременно с тем, как эти чувства формируются именно с помощью символов. Код способствует зарождению соответствующих чувств. Без этого кода большей части чувств не существовало бы.

Одновременно с метафоризацией сердца и развитием языка сердца в Средние века происходит переоценка роли чувств. Как философия (через номинализм), так и зарождающаяся наука и искусство способствуют тому, что чувственное получает подобающее ему место в человеческой жизни — и все это опять вопреки христианской морали. В поэзии трубадуров именно субъективные переживания и ощущения характеризуют и раскрывают любовь. Привлекательная внешность мужественного рыцаря, его куртуазное поведение разжигают любовный пыл и томление в сердце дамы, а образованная и красивая девушка внушает любовь благородному мужчине. Даже подстрочный, непоэтический перевод первых стихов баллады великого трубадура Гираута де Борнеля (1138 — ок. 1200) наглядно демонстрирует новую роль визуального восприятия:

Новый мир открывается тем, кто отважился бросить вызов церковным предрассудкам в отношении чувственного мира — мира прекрасных видений и дразнящих ароматов, грациозных тел с плавными формами и раскрытых навстречу друг другу объятий влюбленных, готовых разделить пылающую страсть. Поэзия трубадуров высвободила эти страстные желания и тоску по чувственной и соблазняющей любви. Освобождение желаний и страстей выводит человека из закрытых помещений в храм природы, прочь от религиозных институтов. Рыцарская эпоха предвосхищает романтизм с его поклонением райской природе. В роще, под открытым небом, найдется множество уголков, предназначенных для любовных утех под покровом зеленых ветвей. В период Средневековья выражение «на природе» приобретает новое значение, которое отчасти объясняет популярность романов о Тристане и баллады «Под липами» крупнейшего немецкого миннезингера Вальтера фон дер Фогельвейде.

Рыцарская любовь высвобождала не только эмоциональную энергию, но и силу поэтической экспрессии. Этот освободительный процесс направлен в будущее — к эпохе Просвещения и в особенности к романтизму. Эмоциональный переворот в рыцарскую эпоху является предпосылкой экспрессивного переворота эпохи романтизма, утверждающего, что человек возникает лишь тогда, когда выражает себя и свои чувства. Таким образом, мы можем проследить линию развития от поэзии трубадуров через романтизм к нашему времени — движению хиппи 1960-х годов и flowerpower[40] с девизом «Занимайтесь любовью, а не войной», бросающим вызов религиозному фундаментализму с его угрозами вечной телесной муки в аду или обещаниями вечной жизни мученикам-самозванцам и истинно верующим в каком-то другом фиктивном мире. В поэзии трубадуров и рыцарской поэзии XII–XIII веков есть только один мир, одна жизнь и одно счастье — любящие бывают счастливы здесь и сейчас.

Этот идеал любви настолько универсален и целостен, что не допускает существования никаких иных представлений. Однако именно изображение этой культурно обусловленной страсти как чего-то естественного, вечного и неизменного ставит ее вне всякого обсуждения и дает ей преимущество перед другими образами и формами любви. Тот, на чьей стороне природа, всегда имеет преимущество, причем не только в эволюции, но и в риторике. Претензия сюжетов о Тристане на естественность — одна из причин их успеха в европейских культурных кругах, несмотря на то что они шли вразрез с учением церкви.

Об истинных целях христианства и всех религий в их борьбе за власть свидетельствует реакция церкви на народные и эмоциональные освободительные движения, участников которых обвиняли в ереси, передавали в лапы инквизиции и осуждали на вечные муки. Именно так во все времена поступали с инакомыслящими и неверующими, прикрываясь именем Божьим, ведь люди, творящие несправедливость и злоупотребляющие властью, всегда ссылаются на Бога и мораль. «Священная» война и процессы над ведьмами всегда направлены против тех, кто имеет иной взгляд на человеческое тело, на небеса и ад (как ни странно, земная жизнь игнорируется). Фундаменталисты, власть имущие и моралисты всегда были противниками смеха. И поэтому речь постоянно идет об освобождении тела и смеха. Официальное христианство никогда не могло найти баланса между душой и телом и никогда не могло дать волю настоящему живому смеху — гомеровскому абсестос гелос[41]. Царит мрачная серьезность. Не в меньшей степени все это касается гомосексуализма, который церковь осуждала со времен Высокого Средневековья вплоть до пореформенного периода, между тем как именно борьба церкви против плотских желаний путем учреждения закрытых институтов и монастырей в большей мере, чем что-либо другое, способствовала развитию гомосексуализма в Европе. Иногда это даже происходило с благословения духовенства. Так, английский аббат-цистерцианец святой Эльред из Риво (1109–1167) превозносил гомосексуализм как способ исследования Божественной любви. А Ричард Львиное Сердце не стал менее набожным или менее воинственным из-за своих гомосексуальных предпочтений.

ПОВСЕДНЕВНЫЕ ЛЮБОВНЫЕ ИСТОРИИ

Рыцарский идеал любви был исключительно гетеросексуальным — речь шла о любви между мужчиной и женщиной — и способствовал развитию и совершенствованию женских добродетелей и мужских достоинств. Что касается тривиальной эротики, то здесь дело обстояло иначе. Рыцарская дружба между мужчинами вовсе не всегда была такой же рыцарской с сексуальной точки зрения. А отношения между монахами в монастырях тоже не всегда были непорочными и добродетельными. Один из парадоксов истории культуры и морали состоит в том, что христианская церковь в Европе, осуждая секс и учреждая закрытые институты, фактически способствовала возникновению гомосексуальных отношений. Этот факт свидетельствует о том, что, возможно, нет ничего «противоестественного» в эротической жизни людей и что морализирование не способствует развитию нравственности. А скорее всего, средневековая гомосексуальность наглядно показывает нам, что происходит, когда подавляются естественные физиологические потребности людей. Об этом свидетельствует богатый материал, собранный инквизицией на протяжении многих сотен лет и хранящийся в церковных архивах.

Одно из классических произведений по истории менталитетов — «Монтайю. Катары и католики во времена инквизиции в пиренейской деревне», написанное современным историком Эмманюэлем Ле Руа Ладюри[42]. Ладюри обладал первоисточниками по истории деревни Монтайю в Пиренеях, а именно протоколами допросов, сделанными инквизитором Жаком Фурнье, который стал впоследствии папой в Авиньоне, куда он взял с собой свои протоколы. Инквизиция пришла в деревню Монтайю в целях борьбы с движением катаров, которое представляло собой вариант альбигойской ереси. Катары находились под воздействием греческого манихейства и верили в переселение душ. Их учение было дуалистическим, и они считали, что чувственный мир находится на стадии упадка и что вообще он есть творение дьявола. Как это ни парадоксально, из такого взгляда на мир делался вывод о том, что не так уж важно, как вести себя в этом чувственном мире, в том числе в сексуальной жизни. Именно такие еретические воззрения были распространены в деревне Монтайю. И Фурнье решил устроить допрос жителям деревни, чтобы узнать всю подноготную их жизни, в том числе жизни сексуальной.

То, что рассказывает Фурнье о любовных отношениях в Монтайю, самым радикальным образом противоречит официально признанной средневековой морали. Эти отношения сильно отличаются и от идеала любви, воспетого в рыцарской поэзии, который тем не менее все же оставил свой след в жизни людей. В Монтайю было множество повседневных любовных историй, полных страстей и порока. Здесь любовь спустилась на землю к людям и стала прагматическим компромиссом между потребностями тела и догматическими требованиями церкви. В Монтайю половая жизнь вовсе не запрещалась, и большинство жителей принимали в ней активное участие наперекор официальной норме, то есть до брака и вне брака, самыми различными способами, рано утром и поздно вечером, но чаще посреди дня, нежели ночью. Имели место сексуальные отношения между родственниками, соблазнялись молодые незамужние девушки. Среди духовных лиц были распространены гомосексуализм и содомия. Главным ловеласом в деревне был деревенский священник, Пьер Клерже, который находился под влиянием ереси.

В числе допрошенных инквизитором женщин значилась некая Гразида Риве, родственница Пьера. С молчаливого согласия матери Гразиды он соблазнил девушку, когда той было 14 или 15 лет. По словам самой Гразиды, насилия никакого не было. Вот как она сама описывает их отношения:

После этого [то есть после того, как священник лишил ее девственности. — М.Х.] он продолжал узнавать мою плоть до января следующего года. <…> Наши встречи происходили чаше всего посредине дня. В январе священник отдал меня в жены моему сейчас уже покойному мужу, Пьеру Литье. Во время моего замужества священник продолжал половые отношения со мной в течение четырех лет, пока был жив мой муж, который все знал и не возражал.

Для нас особенно интересно то, как Гразида воспринимает эту греховную связь с мужчиной, которого она не любит, ведь она покрывает себя позором согласно моральным нормам того времени, да еще изменяет мужу. И хотя она, по всей вероятности, не была знакома с рыцарской поэзией, в своих показаниях она использует слова, напоминающие куртуазную лирику:

В ее словах звучат те же нотки, что и в «Бревиарии любви» и «Фламенке»: «Женщина, которая ложится в постель с действительно влюбленным мужчиной, свободна от греха… радости любви делают ее поступок невинным, ибо она делает это с чистым сердцем». Гразида идет еще дальше: «Мне нравилось делать это с Пьером Клерже. Значит, это не могло быть неугодным Богу. В этом не было греха».

Согласно Ладюри, тот факт, что Гразида не чувствует за собой греха, объясняется не столько влиянием рыцарской поэзии, сколько тем, что девушка воспитана в традиции окситанской культуры, которой была свойственна изрядная сексуальная терпимость. Только если бы с ее стороны не было желания, сексуальная связь со священником стала бы греховной. Именно обоюдное желание, которое доводило любовную страсть до сексуального завершения, гарантировало отсутствие греха.

Пример Гразиды показывает, что человеческие сердца и чувственная жизнь культурно обусловлены по форме и функции. И если Гразида, исходя из обычных христианских норм, могла сделать сенсационное заявление, что она не грешила с Пьером, а действовала от чистого сердца, это лишь свидетельствует о том, насколько относительны законы чувственной жизни. Сердце Гразиды не только подчинено ее сексуальным желаниям, но и обусловлено культурной средой, к которой она принадлежит.

Гомосексуализм — отличный пример того, что и сексуальность не является чем-то естественным и неизменным для культурного существа Homo sapiens. Ибо гомосексуализм не был распространен ни в Монтайю, ни вообще во французской провинции. В Средние века он был сугубо городским феноменом, возникшим и процветавшим в церковной среде. Вот что пишет об этом Ладюри:

Именно в этом вопросе рамки записок Жака Фурнье расширяются и превращаются в психологическую биографию. Любовь в Монтайю может быть описана только в связи с любовью в городе Памье, где вариантов было гораздо больше и они были разнообразнее. <…> Независимо оттого, из какой семьи происходил ребенок, понятие содомии было неразрывно связано с именем этого города.

В Монтайю жил гомосексуалист и содом ист Арно де Верниоль, дьячок и францисканский монах, который был исключен из ордена за нарушение устава. В том, что Арно стал гомосексуалистом, виноват был сын одного рыцаря, с которым он в течение нескольких недель спал в одной постели в школе в Памье. Этот соученик разбудил в нем скрытые наклонности, и в результате Арно стал гомосексуалистом и с успехом совращал юношей в возрасте от 16 до 18 лет. Причем происходило это далеко не всегда по рыцарски: «Иногда Арно без обиняков бросал завоеванную жертву на кучу навоза».

Культурно обусловленное вожделение гомосексуалиста Арно исходило отнюдь не от сердца, да и о глубоких чувствах здесь речи не было. В его гомосексуальных пристрастиях не было и намека на любовь, однако люди относились к нему терпимо. В своих свидетельских показаниях Арно почти ничего не говорит о своих чувствах. В этом отношении христианство наложило определенный запрет.

Пример Арно показывает, что официально признанная мораль допускает только две точки зрения на гомосексуализм: он считается либо извращением, либо примитивным вожделением, причем и то и другое в Средние века причислялось к греху. Есть основания полагать, что сам Арно рассматривал свои сексуальные наклонности как личный недостаток. Именно поэтому он, по всей видимости, не испытывал чувств, которые в наше время были бы «естественными» в случае подобных отношений. И все же Арно бросает вызов христианской морали. Впрочем, как и Гразида. Однако ее мотивы в большей степени согласуются с рыцарским идеалом любви: если оба партнера желают эротических отношений и получают от них удовольствие, это не может быть грехом. И Арно, и Гразида, и многие другие делали то, что хотели, — как это делают люди с незапамятных времен. Но если субъективное желание может быть использовано в качестве оправдания поступка, который официально считается грехом, это свидетельствует о том, что приближается Новое время. Европа находится на пороге эпохи, когда индивид, субъект получит совершенно иной статус по сравнению с тем, каким он обладал раньше. Без субъективизма и права мыслить самостоятельно, независимо от внешних авторитетов, не были бы возможны научно-техническая революция и Возрождение. Однако старое продолжает существовать. Европейская культура остается христианской. Противоречия между новым и старым находят особенно яркое выражение в дуализме, который, по-видимому, свойствен всем этапам развития европейской культуры. И Ренессанс здесь не исключение. В эпоху Возрождения дуализм и новое субъективное мышление взаимно усиливают друг друга.