Первые вести пришли от Махара через два дня. Сириец и его диверсанты успешно достигли побережья в районе Петра-Грапис, смешавшись с толпой беженцев от предполагаемого рейда Крикса. Их сообщение, переданное через цепочку самнитских связных, было лаконичным: «Гнездо почти пусто. Стрижи вьются. Ждём грозу». Это означало, что гарнизон форта был сведён к минимуму (не более двух десятков человек), вероятно, из-за переброски сил на север для перехвата «основных сил» Крикса. «Стрижи» – код для иллирийских кораблей, которые уже видели в бухтах. «Гроза» – условный сигнал к началу атаки.

Спартак отдал приказ основной армии выступать. Они шли теперь не скрытно, а с максимально возможной скоростью, но сохраняя порядок. Разведка Бренна и самниты Мутила очищали путь впереди, снимая редкие римские дозоры и отводя в сторону местных жителей. Армия двигалась как единый организм, отлаженный неделями реформ и суровой дисциплиной.

На третий день пути, когда до побережья оставалось менее двадцати миль, прибыл гонец от Крикса. Его рейд прошёл успешно: он сжёг два сторожевых поста и имитировал приготовления к штурму небольшого портового городка Ортона. Римские мобильные отряды и, что важнее, несколько иллирийских кораблей устремились на север, следуя за дымом и слухами. Цель приманки была достигнута.

Теперь всё зависело от того, успеет ли основная группа захватить Петра-Грапис до того, как противник опомнится. И от того, сможет ли Агенобарб заманить иллирийцев в ловушку.

-–

Петра-Грапис оказался именно таким, как его описали: зубчатая скала тёмно-серого известняка, торчащая из моря в сотне шагов от берега. В отлив к ней вёл узкий, скользкий перешеек из валунов и гальки. На вершине скалы, вписанный в её контуры, виднелся низкий каменный форт с единственной башней. Стены были невысоки, но сама природа делала это место крепким орешком.

Махар и его люди действовали с хирургической точностью, достойной спецназа Алексея Вяткина. Они проникли на скалу ночью, во время прилива, когда перешеек скрывался под водой. Используя крючья и верёвки, они взобрались по наименее охраняемому, почти отвесному северному склону. Дозорных на стенах было всего трое, и они больше смотрели на море, ожидая угрозы от пиратов или подхода своих кораблей, чем на скалу у себя за спиной.

Тихая ликвидация заняла менее получаса. Махар лично, вспомнив навыки, подсмотренные у бойцов Бренна, перерезал горло начальнику караула. Остальные стражи были нейтрализованы его людьми. Гарнизон, спавший в казарме, даже не проснулся, когда в помещение вкатили два глиняных шара, источающих густой, снотворный дым на основе трав, собранных Леонтием. Это был не смертельный газ, а просто усыпляющее средство. Спартак дал чёткий приказ: если гарнизон не римский, а наёмный или местный, и не оказывает яростного сопротивления – брать живым. Эти люди могли пригодиться.

К рассвету форт был под их контролем. Махар поднял над башней заранее приготовленный сигнал – длинное полотнище тёмно-красного цвета, видимое только с определённых точек на берегу. Увидев его, передовой отряд армии Спартака, ведомый Мутилом, начал переправу на скалу, пока tide был низким.

Когда Спартак вошёл в форт несколько часов спустя, работа уже кипела. Дазий организовывал разгрузку самого ценного оборудования с повозок и его перенос в пещеры под скалой, о которых говорил Мутил. Пещеры оказались идеальным хранилищем: сухие, с постоянной температурой, с выходом к маленькой, скрытой от глаз бухточке с южной стороны скалы. Сюда немедленно перевезли лабораторию Леонтия и Махара, все запасы «адской воды» и «духа огня». Вход в пещеры замаскировали и поставили тройную охрану.

Сам форт был скромным: казарма на пятьдесят человек, склады, цистерна для воды и наблюдательная башня. Но его расположение было стратегическим. С башни открывался вид на мили вдоль побережья и на море. Теперь это были глаза армии Свободы.

– Гарнизон? – спросил Спартак у Махара.

– Двадцать три человека. В основном самниты из окрестных деревень, нанятые римлянами. Спят ещё. Проспут, думаю, до вечера. Что с ними делать?

– Разбудить. И предложить выбор. Присоединиться к нам или отправиться на берег без оружия. Но предварительно – допросить каждого отдельно. Узнать всё об их связях, о расписании патрулей, о паролях. Особенно о контактах с иллирийцами.

Пока Дазий и Махар занимались организацией обороны форта (укрепляли ворота на перешейке, расчищали сектора обстрела для лучников, готовили камни и кипяток на случай штурма), Спартак поднялся на башню. Рядом с ним был Эномай. Вид с высоты был захватывающим. С одной стороны – бескрайняя синева Адриатики, усеянная белыми гребешками волн. С другой – зелёные, холмистые берега Италии, по которым, как муравьи, двигались колонны его армии, разбивавшие временный лагерь на прибрежной полосе.

– Мы сделали это, – сказал Эномай, и в его голосе слышалось неверие. – У нас есть крепость у моря.

– У нас есть временное убежище, – поправил Спартак. – Которое станет ловушкой, если мы не будем действовать быстро. Видишь там? – он указал на север, где на горизонте едва виднелась тёмная точка.

– Парус? – прищурился Эномай.

– Разведчик. Иллирийский. Они уже знают, что форт пал. Или скоро узнают. Теперь всё зависит от Агенобарба.

-–

Агенобарб и его «ветеранская когорта» разыграли свой спектакль ближе к вечеру следующего дня. Они появились в виду побережья севернее Петра-Грапис, двигаясь на юг, и делали это максимально эффектно. Их «обоз» – несколько повозок – горел. Люди Агенобарба были перепачканы сажей и «кровью» (свиная кровь, добытая у местных), их доспехи были погнуты, знамёна порваны. Они изображали остатки разбитого римского отряда, отчаянно пробивающегося к своему.

На берегу они наткнулись на лодочную партию иллирийцев, высадившуюся за пресной водой. Завязалась короткая, яростная «стычка», в которой Агенобарб лично зарубил двух «рабов» (на самом деле – осуждённых за мародёрство в самой армии Спартака) на глазах у пиратов. Затем, отбившись, он, «истекая кровью», вступил в переговоры с иллирийским капитаном – хмурым, покрытым татуировками далматом по имени Теута.

Языком был греческий, понятный и тем, и другим. Агенобарб, играя роль разбитого, но яростно ненавидящего рабов римского офицера, рассказал душераздирающую историю о том, как его отряд попал в засаду «дьявола Спартака», как они использовали колдовской огонь, как он, Агенобарб, чудом спасся с горсткой людей и частью казны легиона. И теперь он предлагает сделку: он знает, где Спартак спрятал основную часть награбленного – в пещерах под Петра-Грапис. Он проведёт иллирийцев туда, поможет захватить форт, а в обмен просит лишь корабль, чтобы уплыть подальше от этого проклятого места, и десятую часть добычи.

Теута, человек практичный и жадный, слушал, поглаживая рукоять кривого кинжала. Римлянин казался искренним в своей ненависти. Его раны были настоящими (Агенобарб действительно не щадил себя). Казнь «рабов» выглядела убедительно. А главное – жадность. Слухи о несметных сокровищах, награбленных армией рабов, уже ходили по всему побережью.

– Почему мы должны делить с тобой? – хрипло спросил Теута. – Мы можем сами взять эту скалу.

– Можете, – кивнул Агенобарб, делая вид, что едва держится на ногах. – И потеряете половину людей. У них есть тот самый огонь. А у меня – план форта и знание постов. И я могу отдать вам не только золото. Я могу отдать вам самих мастеров, которые делают этот огонь. Представь, какая цена за такую тайну в Риме… или у царя Митридата.

Этот аргумент стал решающим. Теута согласился. Он отправил гонца к своему кораблю – быстрой либурне, стоявшей на якоре в ближайшей бухте, с приказом привести ещё два судна и основную часть команды. Штурм был назначен на следующую ночь. Агенобарб и его люди должны были остаться на берегу как заложники «доброй воли», но на самом деле – чтобы иллирийцы могли за ними следить.

Ночь выдалась тёмной, безлунной. Идеальная для внезапного нападения. Три иллирийские либурны, почти бесшумные на вёслах, подошли к скрытой бухточке южнее Петра-Грапис – той самой, куда выходили пещеры. Теута вёл один отряд, около восьмидесяти человек. Ещё сорок под командованием его заместителя должны были атаковать с перешейка, отвлекая внимание. Агенобарб с двумя десятками своих «ветеранов» шёл с Теутой, якобы чтобы указать тайный вход в пещеры, ведущий прямо в сердце форта.

Всё шло по плану иллирийцев, пока они не вошли в пещеру. Внутри было темно, пахло сыростью и морем. Агенобарб, шатаясь, шёл впереди, освещая путь факелом.

– Здесь, – прошептал он, указывая на узкий проход, заваленный, казалось, случайными камнями. – За этим завалом – склад.

Теута, алчность которого заглушала врождённую осторожность, жестом приказал своим людям разбирать камни. И в этот момент Агенобарб негромко кашлянул – условленный сигнал.

С потолка и стен пещеры, из скрытых ниш, полилась жидкость. Не масло, не смола. «Адская вода». Едкий, удушливый дым мгновенно заполнил ограниченное пространство. Иллирийцы закашлялись, их глаза слезились, они в панике стали пятиться, натыкаясь друг на друга. А затем в проход позади них, через который они вошли, с грохотом скатилась и закупорила его заранее подготовленная каменная глыба. Они оказались в ловушке.

С внешней стороны пещеры, на уступе скалы, стоял Спартак рядом с Леонтием. Старый грек держал в руках длинную медную трубку, присоединённую к бурдюку с «духом огня». Это был примитивный огнемёт, созданный за последние два дня.

– Теперь, – сказал Спартак.

Леонтий, его руки дрожали не от страха, а от концентрации, нажал на поршень. Из трубки с шипением вырвалась струя голубоватого пламени, ударившая в лужу «адской воды» у входа в ловушку. Огонь вспыхнул мгновенно, но это было не просто пламя. «Дух огня» горел даже на поверхности едкой жидкости, создавая стену жара и ядовитого дыма, который пошёл глубже в пещеру.

Крики изнутри стали нечеловеческими. Это был не бой, не сражение. Это была бойня, казнь в каменном мешке. Спартак стоял и смотрел, его лицо в свете отражённого пламени было похоже на лик божества возмездия – холодное, непроницаемое, безжалостное.

Тем временем на перешейке разыгралась другая часть спектакля. Второй отряд иллирийцев, атаковавший главные ворота форта, попал под град камней, стрел и… «огненных яблок». Несколько шаров, брошенных со стен, разорвались среди плотного строя пиратов, сея панику и болезненные ожоги. А затем ворота открылись, и из них, с молчаливой, неумолимой яростью, вышло первое копьё Эномая. В тесноте перешейка иллирийцы, лёгкие воины, не привыкшие к фронтальному бою против дисциплинированной пехоты, были смяты и сброшены в море. Выживших добивали на берегу.

Операция заняла менее часа. Три иллирийских корабля, оставшиеся без команд, были захвачены подошедшими на лодках людьми Дазия. Это была неожиданная удача: быстроходные либурны с опытными гребцами-рабами на вёслах.

На рассвете Спартак спустился в пещеру. Воздух ещё был едким, но «адская вода» выгорела. Картина была ужасна. Большинство иллирийцев задохнулись или сгорели. Теута лежал у каменной глыбы, его лицо было обуглено, но он дышал, хрипло, с кровавыми пузырями на губах. Увидев Спартака, он попытался подняться, но не смог.

– Ты… ты не римлянин… – прохрипел он. – Ты… демон…

– Нет, – тихо ответил Спартак. – Я просто человек, которого загнали в угол. А в углу даже крыса становится опасной. – Он сделал шаг ближе. – Твои корабли теперь мои. Твои люди мертвы. Но у тебя есть выбор. Умереть медленно и в муках здесь. Или сделать одно дело для меня и уплыть на одном из твоих же кораблей с полной мерой серебра.

Глаза Теуты, полные боли и ненависти, сузились.

– Какое… дело?

– Ты отплывёшь к Крассу. Или к его адмиралу. И расскажешь, что напал на Петра-Грапис, но Спартак был готов. Что у него не только огонь, но и ядовитый дым, пожирающий лёгкие. Что его крепость неприступна. И что он теперь имеет флот. Пусть маленький, но свой. И что следующей его целью… – Спартак наклонился, и его шёпот звучал зловеще, – не просто побережье. Его цель – переправиться. На восток. К твоим берегам. Или в Грецию. Чтобы поднять там новое восстание. Пусть Красс думает об этом. Пусть тратит силы на защиту всего восточного побережья.

Это была дезинформация высшего порядка. Она отвлекала внимание, сеяла панику и заставляла противника распылять силы.

Теута сглотал, смотря на Спартака с животным страхом. Этот человек думал на несколько шагов вперёд, играя не только мечами, но и умами.

– Я… сделаю это, – выдавил он.

– Хорошо. Его вынесут, перевяжут и дадут корабль. Но помни, – голос Спартака стал ледяным, – если ты не выполнишь моё поручение, если попытаешься обмануть… я найду тебя. Даже если для этого мне придётся сжечь дотла весь твой проклятый берег. Тебе не спрятаться. Потому что теперь у меня есть глаза и на море.

Когда Теуту унесли, в пещеру вошёл Агенобарб. Он был бледен, на его кирасе были подтёки от едкого дыма.

– Жестоко, – сказал он просто, оглядывая место бойни.

– Война – жестокое дело, – отозвался Спартак, не оборачиваясь. – Ты справился. Твоя роль сыграна безупречно.

– Я не об этом. Я о… методе. Эта гадость… она против правил войны. Против любого понятия о чести.

Спартак наконец повернулся к нему.

– А у рабов есть честь, Агенобарб? В глазах Рима? Нет. Для Рима мы – животные, которых нужно забить. И с животными не воюют по правилам. Их уничтожают. Так что не говори мне о чести. Выживание не знает чести. Оно знает только результат. Благодаря сегодняшней «бесчестной» жестокости мы получили три корабля, устрашили пиратов и купили себе время. А твои римские легионы, когда распинали рабов вдоль дорог, они вспоминали о чести?

Агенобарб молчал, не находя ответа. Он был продуктом римской системы, но система эта от него отвернулась. И теперь он видел её изнанку с другой стороны баррикады.

Выйдя из пещеры на свежий воздух, Спартак увидел, что армия уже разбивает постоянный лагерь на берегу, под защитой скалы. Дым от костров поднимался к небу. Люди, хоть и уставшие, двигались с новой энергией. У них было убежище. Была победа. Был даже свой флот – три корабля!

Но на душе у Спартака было тяжело. Видение, которое пришло к нему прошлой ночью, было тревожным. Он видел не Красса. Он видел другого человека – красивого, властного, с чеканными чертами лица и холодными, амбициозными глазами. Человека, которого солдаты называли «Великим». Гнея Помпея. И он видел, как легионы под красными стягами высаживаются на берег южнее, там, где река впадает в море. Высаживаются свежие, отдохнувшие, с кораблей, которых было не три, а тридцать.

Третья птица из пророчества Нигедии приближалась. И она несла с собой не просто армию. Она несла конец. Конец, если только он не найдёт способ обмануть саму судьбу.

К нему подошёл Дазий, неся глиняную табличку с подсчётами.

– Запасы воды в цистерне пополняются дождём, этого хватит. С провиантом сложнее – на всех не более чем на две недели. Но с кораблями мы можем посылать рыболовные партии, рейды за провиантом вдоль побережья. И есть ещё кое-что… – Он понизил голос. – Местные, самниты, которые были в гарнизоне. Один из них, парень, раньше служил на торговом судне. Он говорит, что знает пути на восток. Не только в Иллирию. В Грецию. Македонию. И даже… – Дазий оглянулся, – в Малую Азию. К Митридату.

Спартак внимательно посмотрел на него.

– Митридат… Царь Понта, который уже двадцать лет воюет с Римом.

– Именно. Если бы мы могли связаться с ним… предложить союз. Ударить по Риму с двух сторон…

Мысль была дерзкой, почти безумной. Но разве их путь уже не был путём безумцев? Спартак кивнул.

– Выдели этого самнита. Пусть работает с нашими новыми моряками. Изучает карты, если они есть. Готовит суда для возможного дальнего перехода. Но тихо. Чтобы никто, кроме тебя, меня и его, об этом не знал. Особенно Мутила. Для него наша цель – освобождение Самния, а не плавание к какому-то царю на краю света.

– Понял.

Дазий ушёл. Спартак остался один, глядя на море. Адриатический ветер трепал его волосы, неся запас соли и свободы. Они сделали шаг к морю. Но море – это не преграда. Это дорога. Дорога, которая может вести как к спасению, так и к гибели. И теперь ему предстояло решить, куда повернуть штурвал этой хрупкой, едва зародившейся флотилии. К берегам свободы? Или к новым, ещё более кровавым берегам войны? Ответа он не знал. Знал лишь одно: остановиться нельзя. Остановка – смерть.