Эзерния не была крупным городом. Это была военная колония, основанная двадцать лет назад ветеранами Суллы на землях конфискованных у самнитских родов, в том числе и у Папиев. Стояла она на высоком плато, с тремя сторонами, защищёнными обрывами, и лишь с востока к ней вела пологая, отлично простреливаемая дорога. Стены – не римский гладкий камень, а грубый, но чрезвычайно прочный местный известняк, сложенный ещё самнитами для древнего святилища и перестроенный римлянами. Гарнизон – около пятисот человек: двести легионеров из состава ветеранов, триста местных ополченцев-колонистов. Но главная сила Эзернии была в её запасах и колодце, уходящем глубоко в скалу. Она могла выдержать долгую осаду, которую непрофессиональная армия рабов просто не смогла бы обеспечить.

Спартак знал это. Штурм в лоб был исключён. Блокада – бесполезна, ибо у Красса были мобильные силы, которые ударили бы им в тыл. Нужно было выманить врага. И для этого он решил сыграть на самых тёмных струнах римской души – на жадности, высокомерии и уверенности в своём превосходстве.

Он расположил армию в трёх милях от колонии, в лесистой долине, скрытой от глаз. Лагерь разбили по всем правилам римского военного искусства: вал, ров, частокол, строгое зонирование. Пусть шпионы видят и докладывают: варвары учатся. Но главное действо должно было разыграться не в лагере.

На совете, помимо командиров, присутствовал Мутил. Его серые глаза с любопытством следили за Спартаком, расчерчивавшим на песке план местности.

– Гарнизоном командует бывший центурион, Луций Скрибоний Либон, – сообщил Агенобарб, изучив показания пленных из каравана. – Человек храбрый, упрямый и… алчный. Он сколотил состояние на конфискациях во время проскрипций Суллы, но ему всё мало. Он мечтает о славе и новой добыче. И презирает рабов больше, чем саму смерть.

– Идеально, – произнёс Спартак. – Мы дадим ему и славу, и добычу. Вернее, их видимость.

План был сложным, многоходовым и рисковал жизнями многих людей. Но иного пути не было.

Первая фаза: Шоу слабости.

Отряды Крикса и Бренна начали демонстративные «нападения» на мелкие римские поселения и хутора в окрестностях Эзернии. Они действовали нарочито грубо, с шумом, оставляя следы, будто недисциплинированная орда. Они уводили скот, грабили амбары, но при этом будто бы несли потери от даже слабого сопротивления. Несколько «пленных», подставных людей из числа самнитов Мутила, позволили захватить себя «римским патриотам» и под пытками (не настоящими, но убедительными) рассказали о бедственном положении армии Спартака: голод, разброд, болезни, конфликты между вождями. И главное – они рассказали о том, что «огненная магия» почти иссякла, материалы на исходе, а сами мастера ранены и обессилены.

Мутил, через свою сеть, пустил слух, что Спартак якобы собирается уходить на юг, обратно в Луканию, и для этого концентрирует все силы и обоз в узком ущелье в пяти милях к югу от Эзернии – в месте под названием «Волчья пасть». Это было правдоподобно: ущелье действительно существовало и было удобным, но рискованным путём для быстрого отступления.

Вторая фаза: Приманка.

Спартак приказал создать ложный обоз. Десятки повозок, нагруженных камнями и хворостом, но сверху прикрытых тканью и соломой, чтобы с высоты стен Эзернии они смотрелись как полные мешков. В центр этого обоза поместили ту самую «огненную повозку», но теперь её охраняли не суровые фракийцы, а немощные на вид старики и подростки. Всё должно было кричать о том, что это – самое ценное, но самое слабо защищённое.

А тем временем настоящие запасы, лабораторию и семьи скрытно переправили в запасной лагерь в горном массиве, известном только Мутилу и доверенным проводникам.

Третья фаза: Свидетель.

Спартак позвал к себе Агенобарба.

– Тебе нужно позволить себя захватить, – сказал он.

Римлянин побледнел, но кивнул. Он понимал.

– Я буду «перебежчиком», который, увидев безнадёжное положение, решил вернуться под сень орлов. И подтвержу всё, что уже знает Либон.

– Хуже. Ты будешь перебежчиком, которого поймают. Сбежишь из нашего лагеря, но будешь неудачлив. Тебя схватят патрули Эзернии. И под… жёстким допросом ты расскажешь правду. Ту самую, что мы и хотим, чтобы они услышали.

Агенобарб сглотнул. Римские методы допроса к перебежчикам были беспощадны. Это был смертельный риск.

– Я сделаю это, – хрипло сказал он. – Ради того, чтобы увидеть, как падёт ещё один из этих гордецов.

На следующий день Агенобарб «сбежал». Его «поймали» на подступах к Эзернии после короткой, но яростной схватки с «преследователями» Спартака. Его доставили к Либуну избитым, в рваной одежде. То, что последовало, было не спектаклем. Либон, жестокий и подозрительный, подверг его настоящим пыткам. Агенобарб выдержал их, выдав лишь ту информацию, которая была нужна: да, армия деморализована; да, Спартак ранен в стычке с нумидийцами; да, «огненная тайна» – это просто трюк с горючими маслами, запасы которых кончились, а мастера-грек умирает от лихорадки; и да, всё богатство и остатки провианта собраны в обозе в «Волчьей пасти», и завтра на рассвете Спартак планирует бежать, оставив обоз под слабой охраной, чтобы отвлечь погоню.

Измученного, но выжившего Агенобарба бросили в темницу колонии. Его работа была сделана.

Четвёртая фаза: Жадность.

Луций Скрибоний Либон собрал военный совет. Перед ним лежали донесения разведки, показания «пленных» самнитов и почти что предсмертная исповедь римского перебежчика. Всё сходилось. Картина была соблазнительной: добить ненавистного раба-гладиатора, захватить его казну, пленить его «магов» и получить неслыханную славу и милость Красса. Осторожные голоса ветеранов, предлагавших отсидеться за стенами, тонули в его собственном тщеславии и жадности колонистов, жаждавших лёгкой добычи.

Он решил атаковать. Вывести почти весь гарнизон – четыре сотни человек, оставив на стенах лишь сто ополченцев. Его план был прост: быстрым маршем достичь «Волчьей пасти», смять слабую охрану обоза, захватить добычу и перекрыть путь отступления Спартаку. А затем уже добить основную армию, лишённую припасов.

На рассвете ворота Эзернии открылись, и римский отряд выдвинулся в поход. Они шли уверенно, строем, но без должной разведки впереди – зачем тратить силы на охоту за призраками, которые и так обречены? Либон ехал впереди на коне, в сверкающем, хоть и потёртом, офицерском панцире. Он уже делил в уме будущие лавры.

Они не знали, что за каждым их шагом следили глаза самнитов Мутила, скрытые в скалах и деревьях. Сигналы передавались с помощью зеркал и птичьих свистков.

Пятая фаза: Ловушка.

«Волчья пасть» представляла собой узкий, извилистый каньон длиной около полумили. Скалы здесь были ниже, чем в ущелье Сангро, но более крутые, поросшие колючим кустарником. Ложный обоз Спартака стоял в самом конце тупикового ответвления каньона, как будто заблудившись.

Когда римский отряд, построившись в боевую линию, начал втягиваться в каньон, первым признаком беды стала тишина. Ни шума защиты, ни криков часовых. Лишь тяжёлое дыхание людей и звон их снаряжения, отражаемый скалами.

Либон, уже почуяв неладное, приказал остановиться. Но было поздно.

С гребней каньона, с двух сторон, раздался оглушительный рёв – не человеческий, а звериный. Это ревели десятки быков и ослов, которых загнали наверх и дразнили раскалёнными прутьями. Одновременно с этим вниз, на римский строй, покатились не камни, а сотни бочек и горшков. Они разбивались о землю и доспехи, заливая людей и землю густой, вонючей жидкостью – смесью дешёвого оливкового масла, дёгтя и смолы. Это не был «греческий огонь». Это было просто горючее.

Римляне в замешательстве попятились, пытаясь стряхнуть с себя липкую грязь. И тогда с противоположного от входа конца каньона, из-за поворота, вышли люди. Не толпа. Строй. Плотная, молчаливая стена щитов в три ряда. В первых рядах – тяжелая пехота Эномая в трофейных лориках и с римскими скутумами. За ними – копейщики Крикса. А на флангах, на скальных уступах, встали лучники и пращники Дазия.

Либон понял, что попал в западню. Но отступать было некуда – узкий вход в каньон уже перекрыла вторая стена щитов под личным командованием Бренна. Римляне оказались в каменном мешке.

– Вперёд! – закричал Либон, пытаясь спасти положение храбростью. – Это всего лишь рабы! Один удар – и они разбегутся!

Легионеры, движимые дисциплиной и отчаянием, сомкнули ряды и пошли на стену Эномая. Завязалась страшная, упорная сеча в тесноте каньона. Римляне дрались отчаянно, как обречённые. Но они были обречены не только численно. У них не было пространства для манёвра, для своего знаменитого построения. Это была давка, где индивидуальное мастерство мало что значило.

Спартак наблюдал с высоты, рядом с ним стоял Мутил. Самнит смотрел на бойню внизу с каменным лицом, но в его глазах горел холодный огонь давно лелеемой мести.

– Теперь? – спросил он.

– Теперь, – кивнул Спартак.

Он дал сигнал факелом. С гребня, прямо над сражающимися римлянами, сбросили несколько глиняных горшков. Они разбились, и их содержимое – тот самый грубый порох с большим содержанием селитры – рассыпалось по людям, уже вымазанным горючей смесью. А следом полетели зажжённые связки пакли.

Эффект был ужасающим. Вспыхнули не просто пятна – вспыхнули десятки людей. Пламя, питаемое маслом и дёгтем, взметнулось вверх, превращая каньон в гигантскую печь. Дым, едкий и чёрный, застилал всё. Строй римлян рухнул, превратившись в метающиеся, горящие человеческие факелы. Те, кто не горел, задыхались в дыму или гибли под ударами, которые наносили из-за дымовой завесы воины Эномая и Крикса, защищённые мокрыми тряпками на лицах.

Бойня длилась недолго. Через полчаса всё было кончено. Четыреста римлян лежали мёртвыми в «Волчьей пасти». Лишь горстке, включая самого Либона, раненного в плечо, удалось прорваться через слабое место в заслоне Бренна (оставленное намеренно, как выход для паники) и бежать в сторону Эзернии.

Шестая фаза: Горький триумф.

Спартак спустился в каньон после того, как дым рассеялся. Картина была апокалиптической. Воздух пах горелым мясом, смолой и смертью. Его воины, многие из которых ещё несколько месяцев назад были рабами, молча осматривали поле боя, добивая раненых римлян без злобы, почти механически. Не было ликования. Была усталость и оцепенение от содеянного.

Крикс, с окровавленным топором в руке, подошёл к Спартаку. Его лицо было залито потом и копотью.

– Мы сделали это. Но… – он оглянулся на груды тел, – это было больше похоже на бойню в загоне, чем на битву.

– Война редко бывает благородной, – глухо ответил Спартак. – Они пришли нас убить и ограбить. Мы устроили им встречу.

– Знаю. Но… запах. Он въедается в душу.

Эномай, снявший шлем, подошёл с другой стороны. В его глазах стояла тяжёлая дума.

– Потери наши – менее ста человек. Победа, о которой римские полководцы молятся богам. Почему же мне не хочется кричать от радости?

– Потому что мы только что сожгли заживо несколько сотен человек, – сказал Спартак. – Даже если они были врагами. Это не та победа, которой гордятся. Это победа, которую принимают как необходимость. Запомните этот запах. Это запах цены нашей свободы. И он будет преследовать нас, пока мы её не получим. А теперь – к Эзернии. Пока там царит паника.

Беглецы во главе с раненым Либоном достигли колонии первыми. Их вид – обгоревшие, искалеченные, безумные от ужаса – посеял в городе панику. Весть о гибели всего гарнизона и о «дьявольском огне, пожирающем легионы» облетела Эзернию быстрее ветра. Колонисты, оставшиеся без защиты, в ужасе метались. Многие стали собирать пожитки, чтобы бежать.

Когда армия Спартака появилась на подступах к колонии, на стенах почти никого не было. Ворота были заперты, но защищать их было некому.

Спартак не стал штурмовать. Он приказал выстроить армию в молчаливый, грозный полукруг перед воротами. Затем вперёд вывели пленных, захваченных в каньоне – около двадцати человек, в основном раненых. И перед лицом стен, с которых за ними наблюдали перепуганные колонисты, Спартак сделал жестокий, но расчётливый шаг. Он приказал отпустить их.

– Идите за свои ворота, – сказал он громко, чтобы слышали на стенах. – И передайте тем, кто там остался. Спартак воюет не с мирными жителями. Он воюет с легионами Рима и с теми, кто его угнетает. Мы возьмём то, что принадлежало Риму: оружие, зерно, железо. Но мы не тронем тех, кто не поднимет на нас меч. Откройте ворота, и мы заберём только римское. Окажите сопротивление – и участь вашего гарнизона постигнет всех.

Это был блеф, но блеф, подкреплённый дымом ещё видного вдалеке каньона и жуткими рассказами выживших. Через час тяжёлые ворота Эзернии со скрипом открылись. Делегация старейшин-колонистов вышла с ключами. Они сдались.

Армия вошла в колонию не как орда грабителей, а как оккупационные войска. По приказу Спартака, были конфискованы все общественные запасы зерна, оружия, железа. Склады римского гарнизона опустошили. Но частные дома, лавки местных ремесленников (многие из которых были италиками) не тронули. Более того, Спартак приказал выдать часть конфискованного зерна самым бедным из городского плебса, в основном – самнитам, работавшим батраками у римлян.

Мутил, наблюдая за этим, молчал. Но когда Спартак в бывшем доме Либуна (которого нашли мёртвым от потери крови в его же постели) раздавал указания, самнит наконец заговорил:

– Ты не сжёг город. Не вырезал людей. Почему? Ты мог это сделать.

– Потому что пепел бесплоден, – ответил Спартак, глядя в окно на суетящихся на улице своих солдат и местных жителей, с любопытством и страхом наблюдающих за ними. – Я могу уничтожить десяток таких колоний. Но что это даст? Ненависть и страх, которые заставят каждого италика с оружием в руках встать против нас. А мне нужны не мёртвые земли. Мне нужны живые люди, которые если не поддержат нас, то хотя бы не побегут доносить Крассу о каждом нашем шаге. Ты хотел мести. Она у тебя есть. Гарнизон уничтожен. Римское владение здесь сломлено. Теперь ты хочешь крови стариков и женщин?

Мутил опустил глаза.

– Нет. Но римляне не прощают такого. Они вернутся и сотрут этот город с лица земли за то, что он сдался рабам.

– Возможно. Но это будет потом. А сейчас мы получили то, что хотели: базу, припасы и… – Спартак повернулся к нему, – доказательство для твоих сородичей, что Рим можно бить. Весть об Эзернии разлетится по всему Самнию. К тебе потянутся те, у кого есть дух для борьбы. Не для моей борьбы за свободу рабов. Для вашей борьбы за свою землю. И это – союз куда прочнее, чем если бы я оставил здесь лишь пепел и кости.

В тот же вечер, в подвале дома Либуна, Спартак устроил другой, тайный совет. Присутствовали только Эномай, Крикс и Дазий. Привели и Агенобарба – его вынесли из темницы полумёртвого, но живого. Леонтий и Махар перевязывали его раны.

– Красс теперь знает о новой тактике, – начал Спартак. – Он знает, что мы используем огонь и хитрость. Его следующий шаг будет другим. Он не будет больше вестись на приманки. Он начнёт методично сжимать кольцо. Эзерния – временная передышка. Мы не можем здесь задерживаться.

– Куда? – спросил Эномай. – Мы на виду. Теперь о нас знает вся Италия.

– Мы уйдем туда, где нас не ждут. Не на юг и не прямо на север. Мы уйдём… в туман.

Все переглянулись.

– Есть земли на востоке, – сказал Дазий, изучавший карты. – Пиценум. Горы там ещё выше, народ – ещё более независимый от Рима. И главное – там есть побережье. Не такое, как на западе, где хозяйничают пираты и римский флот. Восточное побережье дикое, с бухтами и островами.

– Именно, – кивнул Спартак. – Мы двинемся к Адриатическому морю. Не для того, чтобы бежать. Для того, чтобы получить новые возможности. Чтобы связаться с другими врагами Рима. Чтобы показать, что мы не просто бунт на дороге, а сила, способная ударить с любой стороны.

– А если Красс перекроет горные перевалы? – спросил Крикс.

– Тогда мы их прорвём, – спокойно ответил Спартак. – Но у него другая проблема. Пока он гоняется за нами по Самнию, в Риме начинается паника. Консульские армии разбиты, его собственная стена разрушена, теперь пала колония. Сенат будет требовать крови. Не нашей. Его крови. Крассу придётся оправдываться. И это заставит его сделать ошибку. А мы эту ошибку используем.

Он подошёл к лежащему Агенобарбу.

– Ты выполнил своё дело ценой почти что жизни. Теперь ты свободен. Можешь уйти.

Римлянин открыл единственный не заплывший кровью глаз.

– Уйти? Куда? Рим для меня мёртв. А здесь… здесь я вижу, как гибнет то, что я ненавижу. Я останусь. Если, конечно, ваш лекарь не добьёт меня своими снадобьями.

Леонтий, возившийся у жаровни с какими-то травами, фыркнул.

Спартак позволил себе лёгкую улыбку.

– Хорошо. Тогда отдыхай. Скоро мы снова двинемся. И нам понадобятся все. Все, кто готов идти до конца.

Он вышел на улицу. Ночь опустилась на Эзернию. В бывшей римской колонии теперь горели костры его армии. Где-то пели грубую песню галлы, где-то спорили о добыче нумидийцы и фракийцы. Он поднял голову к небу. Звёзды здесь были такими же, как и над Чечнёй, и над казармой спецназа ГРУ, и над школой Лентула Батиата. Холодные, безразличные свидетели бесконечной человеческой драмы.

Он выиграл ещё один раунд. Но цена победы росла с каждой битвой. Он превращал бывших рабов в солдат, а солдат – в машины для убийства. Он сеял надежду, но поливал её кровью и огнём. Где та грань, за которой освободитель сам превращается в нового тирана? Он не знал ответа. Знало лишь холодное, прагматичное существо внутри него, слияние Алексея Вяткина и духа Спартака, которое вело их всех вперёд, к новым битвам, новым жертвам и к той призрачной свободе, что маячила где-то в тумане будущего, за горами, за морем, за стенами Вечного города, который пока ещё даже не догадывался, какая настоящая буря к нему приближается.