— Я встречался с ним несколько раз с тех пор, как его кровь внесли в общую базу данных.

Сойер медленно кивает, затем бросает на меня осторожный взгляд.

— Вы беспокоитесь, что он шпион? Вы же знаете, кто его тётя, верно?

Я сжимаю челюсти и бросаю на него мрачный взгляд.

— Если бы он не прошёл всю нашу проверку — проверку Грифа, — он бы никогда не попал в Дрейвен. Безопасность моей Связанной для меня важнее всего остального.

Он приподнимает бровь.

— Но не её комфорт, да? Запомню. Рад, что я не ваша Центральная Связанная… или моя сестра. По крайней мере, Сейдж могла бы поджечь вашу задницу, если бы вы попытались её чипировать. Бедная Фэллоуз. Получить самые сильные Связи в истории и не иметь ни единого шанса справиться с ними, если они окажутся мерзавцами.

Моё сердце стучит в груди, словно кувалда, а Узы внутри меня расширяются, пока не кажется, что грудь вот‑вот взорвётся от давления. Боже, рёбра практически трещат и стонут при каждом вдохе, и у меня кружится голова.

— Господи, Дрейвен, сядьте! Если вы собираетесь падать в обморок от малейшей доли ответственности, то вы пропали. Бэссинджер не упустит ни единой чёртовой детали. Он уже второй в моём списке фаворитов из Связанностей Оли. У меня слишком много детских фото с Гейбом, чтобы он мог проиграть, но остальные из вас — на самом дне… Подождите, нет, Шор хотя бы нормально отреагировал, когда Оли понадобился «Мидол». Чёрт, я забыл об этом. Бог знает как — он чуть не снёс мне голову только за то, что я постучал в её дверь… Знаете что? Я передумал: вы с братом — на последнем месте наравне. Вы — настоящее произведение искусства, Дрейвен!

Отвернувшись от него, я опираюсь на стол рядом с ним, восстанавливая контроль над собой, и огрызаюсь:

— Просто скажите, ради всего святого, зачем вы меня сюда вызвали, чтобы я уже мог отсюда уйти.

Когда он колеблется, я бросаю на него взгляд и вижу, что он внимательно меня изучает.

— Бэссинджер рассказывал мне о своих занятиях в Баселле. Он был со мной предельно откровенен насчёт той лживой пропаганды, которую там продвигают, и о том, сколько студентов осознают, чему их учат. Я спросил его об этом, и он сказал, что сам во всём разобрался, когда узнал об Оли. Он рассказал мне, что его мама была в ярости из‑за того, что он покинул дом, и хотя он сменил номер, эта психопатка продолжает его выслеживать.

Ни одна из этих новостей для меня не является откровением.

Я также прекрасно осознаю, что Эрин Бэссинджер безжалостна, хладнокровна и одержима своим сыном. Приоритетом номер один было держать её подальше от Нокса: несмотря на то, что она совсем не похожа на Эммелин, её фиксация на Атласе определённо кажется мне знакомой. Что‑то в том, как ей совершенно безразлично его мнение по поводу его Связи, сразу отметило её в моих глазах как «опасную» для него в тот момент, когда я впервые увидел эту женщину.

Сойер ещё немного стучит по экрану, а затем поворачивает монитор ко мне:

— Так вот, будучи таким гостеприимным парнем, каким я являюсь, я решил помочь Бэссинджер отвадить его маму подальше от Дрейвена — и от вашей Группы Связанных. Оказалось, что после небольшого расследования и целой кучи удачи я выяснил: она использовала паршивого Техно, чтобы выслеживать своего сына… а он до сих пор не сообразил, как не пустить меня в свои дела. Хотя надо отдать ему должное — он достаточно умён, чтобы быть параноиком. Он создал программу, которая стирает его данные каждые два часа, так что от него, по сути, остаётся один процессор. Он берёт данные, шифрует их и отправляет туда, куда нужно. Чёрт, я бы умер от скуки.

Я потираю лоб:

— И в чём же тут масштабность, Сойер? Я уверен, что это важно, но мне очень нужно, чтобы ты перешёл к сути.

Он ухмыляется мне:

— Ну, я обосновался в его компьютере. Я создал… чёрт, знаешь что, неважно, что я создал — ты же настаиваешь на бумажных копиях всего подряд, как язычник. Суть в том, что стирание данных работает, только если нет невидимого сборщика данных, отправляющего копии на мои серверы. Прошло всего несколько часов, но я уже получил кое‑что серьёзное, а он до сих пор не знает, что я там.

— Серьёзное — это что?

Его ухмылка превращается в самодовольную гримасу — ту самую, когда он точно знает, что ему нет равных:

— Ты когда‑нибудь слышал об Одарённом по прозвищу Усилитель, кодовое имя «Усь»? Постой, разве Нокс не решил называть его Увеличителем? Так вот, он готовится снова атаковать Грифа… то есть во время его следующей миссии. Дэвис имеет на него зуб, потому что Гриф — Нейро, а у этого психопата комплекс неполноценности. Я в этом уверен. Я уже насмотрелся на его делишки, чтобы понять: он никогда не оставляет Нейро из своих сортировочных лагерей в живых. Должно быть, он совсем мелкий, если ты понимаешь, о чём я. Абсолютно — ужасающе — я понимаю. Что ещё важнее, он, вероятно, только что спас жизнь Грифа, и это стоит всех излишеств в общении на свете.

Сойер распечатывает для меня пачку данных, GPS‑координаты и шифр, который заставит Нокса прыгать от радости и займёт его на несколько дней. Прежде чем подтвердить, что берёт недельный отпуск для продолжения мониторинга данных, я заверяю Сойера, что не только согласую это с деканом, но и лично прослежу, чтобы он окончил учёбу, независимо от того, какие предметы мне придётся с ним проходить, — лишь бы он продолжал эту работу.

Он не выглядит особо счастливым от такого предложения, но я оставляю его заниматься своими делами, а сам отправляюсь на поиски Нокса и Грифа — только чтобы обнаружить, что оба они на грани полного отключения из‑за опьянения в каком‑то захудалом баре. Я решаю не рассказывать им ничего об открытии Бенсона, пока они не отоспятся. Но не успеваю я уложить их обоих в постели в особняке Дрейвен, как GPS моей Связанной подаёт сигнал: она пропустила комендантский час — уже несколько часов назад. Блэк следовал за ней и Бэссинджером до его квартиры в нескольких кварталах отсюда. Он знал, что Гриф был с Ноксом, поэтому остался поблизости, чтобы дождаться её, но они ясно дали понять: у неё нет намерений возвращаться в общежитие.

Приходя в ярость, я убеждаю себя, что моя злость вызвана тем, что она не оставляет мне выбора, кроме как вмешаться ради её безопасности. Это куда легче принять, чем столкнуться с фактом: Бэссинджер уже успел завоевать её доверие, она хочет быть с ним, невзирая на последствия.

То, что он защитил её лучше, чем кто‑либо из нас.

***

Кровь и Боль. Я резко сажусь в постели — лёд в венах. Мои Узы пробудились и осознают происходящее, но я целую паническую минуту понятия не имею, что заставилоихё призвать меня к оружию, к охоте за кровью.

Затем дом содрогается до самого основания.

Паника берёт верх над здравым смыслом. Это явно не землетрясение — я сталкивался с ними достаточно раз, чтобы быть уверенным, — но я уже выскакиваю из кровати и отчаянно бросаюсь через комнату к моей Связанной, прежде чем успеваю осознать, что дом подвергся нападению.

Ни одна клетка моего мозга не работает нормально, но моя Узы заставляют меня на ходу схватить телефон. Я не понимаю, с какой стати она вообще об этом подумала, пока не оказываюсь перед дверью спальни моей Связанной — и вижу, как она снова берёт контроль над моими руками, чтобы достать ключ из кармана чехла телефона и открыть дверь.

Она не стучит, несмотря на то, как настойчиво я требую этого: что так будет правильно, что это элементарное проявление уважения, которое едва ли задержит нас на пути к ней.

Дверь распахивается — постель смята, но пуста. Проходит доля секунды, прежде чем я замечаю её: она стоит у окна, в ужасе уставившись на меня. И всё равно внутри у меня всё опускается. Её глаза слишком широко раскрыты, взгляд слишком встревоженный, она смотрит на меня не моргая, пока тишину комнаты не разрывает голос — и я замечаю телефон в её руке.

Это не тот, что я ей дал.

— Оли? Олеандр, что, чёрт возьми, там у вас происходит?

Она вздрагивает, и её внимание рассеивается: очевидно, на другом конце линии Бассинджер. Из всей этой детской ерунды разбираться ещё и с этим избалованным идиотом — вот что может стать последней каплей.

Я сужаю глаза:

— Ты позвала его сюда?

Её рот открывается, но она снова вздрагивает — и я ощущаю тревогу из‑за этой пугливости, столь несвойственной ей. Медленно, с той же неохотной покорностью, с какой осуждённый на смертную казнь ест свой последний ужин, она опускает телефон от уха и включает громкую связь.

— Открывай свою чёртову дверь, Дрейвен, потому что я не уйду без своей Связанной. И пока ты этим занимаешься, передай своему подонку‑брату‑насильнику, что я убью его в ту секунду, как найду.

Моё сердце замирает в груди.

Всё что угодно, только не это.

Я мог бы справиться с любыми попытками очернить меня со стороны Бэссинджер или даже кого‑то из других Связанных. Я мог бы выдержать практически любую атаку на репутацию Нокса — я уже с этим сталкивался, ни одному Дрейвену никогда не давали покоя. Но чтобы Бэссинджер опустился до такого… Я бы наслал на этого мерзавца свои кошмары.

Затем я снова смотрю на свою Связанную.

С тошнотворной ясностью вся моя готовность к борьбе испаряется, оставляя после себя мучительное прозрение. Моя Связанная стоит у окна, дрожит и смотрит на меня — и я понимаю, что моё сопротивление вызвано не только обвинением Бассинджера, но и той убеждённостью, с которой он это произнёс. Я провожу жизнь на заседаниях Совета, слушая искусных манипуляторов — это не тот случай.

Бэссинджер верит в то, что говорит.

Стараясь подобрать тон, который не напугает её ещё сильнее, я наконец нахожу нужные слова и шепчу своей Связанной:

— Спускайся вниз, Олеандр. Я впущу Атласа, пока буду говорить с Ноксом.

— Поторопись, чёрт возьми, — рявкает Бэссинджер. Его тон не оставляет сомнений, к кому он так обращается, но Олеандр всё равно съёживается от этих слов.

Каждый её вдох кажется каким‑то другим, в нём чувствуется оттенок стыда, и я прихожу в ярость из‑за Бэссинджер — но не могу постичь, чтобы мой брат был к этому причастен. Причинить ей боль? Отталкивать её всеми силами, дистанцироваться? Безусловно.

Ослаблять её связь с другими Связанными в качестве акта самосохранения? Тоже да.

Но изнасилование?

Нет.

Даже если бы я считал его на это способным, его собственная травма никогда бы этого не позволила. Даже Гриф в этом уверен — его мнение имеет куда менее предвзятый вес, чем моё, благодаря его Дару.

Спустя мгновение становится ясно, что моя Связанная застыла на месте.

Её лицо побледнело, почти сливаясь с призрачным оттенком волос, губы всё ещё дрожат — и вдруг невозможно не заметить, что ей всего девятнадцать. Что она осталась сиротой в четырнадцать. Что вся её система поддержки состоит из Связанных, к которым она, в лучшем случае, относится настороженно, а если быть честным — которых она откровенно боится. Я контролировал весь доступ к ней, отслеживал все попытки контакта и отделял её от собственных Уз, когда это не вписывалось в установленные мной рамки.

Меня тошнит от самого себя.

Мягким тоном я побуждаю её сдвинуться с места:

— Возьми свитер, ночью в доме прохладно.

Она не отвечает мне язвительным выпадом и даже не смотрит в мою сторону — просто подходит к тому крошечному вещевому мешку, который, как я начинаю подозревать, возможно, содержит всю одежду, к которой имеет доступ моя Связанная. Но она достаёт оттуда свитер, который, я точно знаю, принадлежит Грифу. То, как она в него кутается и затем обхватывает себя руками, вызывает комок в горле — будто она физически удерживает себя в целости.

Что бы, чёрт возьми, ни произошло, кто‑то за это заплатит.

Ведя её по коридору, она держится на расстоянии вытянутой руки от меня, а я подстраиваюсь под её медленный шаг. Она не издаёт ни звука, но когда я тоже молчу, от неё исходит импульс силы. На мгновение я думаю, что это Дар, но затем мои Узы устремляются ответить ей — и я понимаю: это были её Узы, отчаянно взывающая к утешению и поддержке. Не имея возможности прикоснуться к ней, мои Узы могут предложить ей очень мало — и они кипят под моей кожей с яростью, которая не сулит Бэссинджер ничего хорошего.

Один неверный шаг — и он может умереть сегодня ночью.

Мы вместе заходим в лифт, и в тот момент, когда наши взгляды встречаются, она тяжело сглатывает, прежде чем опустить глаза на свои ноги:

— Я могу поговорить с Атласом и всё уладить. Мне просто нужна минута, тебе не обязательно вмешиваться.

Слезы в её голосе наполняют меня яростью:

— Нет, я разберусь с этой неразберихой, прежде чем ситуация выйдет из‑под контроля. У меня и так слишком много проблем, чтобы добавлять к ним ещё и конфликт с моей Связанной. Я разберусь с Ноксом, если это потребуется.

Если я надеялся её успокоить, это с треском проваливается. К тому моменту, как двери лифта открываются, она выглядит так, будто её сейчас стошнит, кожа приобретает почти зеленоватый оттенок. Я на мгновение замираю, обдумывая, не отменить ли всё и не отвести ли её обратно наверх, чтобы предложить ей хоть какое‑то утешение, но затем вспоминаю: Бэссинджер, вероятно, единственный Связанный, кто сейчас может помочь.

У меня нет выбора — я должен привести её к нему.

Рейф и двое ночных сотрудников сбились в кучу у входной двери, и мой водитель мгновенно облегчённо вздыхает, увидев меня:

— Я вызвал власти и ТСЖ, мы занимаемся устранением последствий, сэр.

Этот человек — настоящее спасение, и я киваю ему:

— Спасибо, Рейф. Дальше я сам.

Обходя их всех, я открываю дверь и вижу масштабные разрушения, учинённые Бэссинджером, а также самого Связанного: его глаза сверлят меня абсолютной яростью, прежде чем он практически протискивается мимо меня, чтобы добраться до моей Связанной. Отмечая, на что он способен — больше, чем кто‑либо из нас предполагал, — я едва не пропускаю реакцию Олеандр на него, самое убедительное доказательство на данный момент.