— Почему ты одета, как обычная шлюха? Норту пришлось вылавливать тебя в каком‑то студенческом общежитии? Ты точно знаешь, как вывести моего брата из себя, не так ли, Отрава?

Я и раньше называл её шлюхой, но только когда Норт заставлял её находиться в нашей компании. Если повезёт, она развернётся на каблуках и убежит от меня сейчас, как делала раньше. Сколько бы раз я ни пытался сказать ей уйти, убираться к чёрту подальше от меня, что я скорее умру, чем буду стоять в этом коридоре с ней, — слова замирают, так и не успев оформиться.

«Девушка принадлежит нам».

«Тебе, — огрызаюсь я в ответ. — Я не хочу её и никогда не буду принадлежать чёртовой Связанной».

Они не отвечают — да ей и не нужно; их намерения очевидны: они борются за то, чтобы полностью захватить контроль над моим телом. Если я не заставлю их убраться от меня к чёрту, они установит Связь с ней.

Желудок яростно бунтует.

Не замечая этого, она поднимает подбородок и смотрит на меня в упор; глаза сияют:

— Девушка должна находить удовольствие там, где может, Нокс. Почему тебя это так волнует? Не похоже, что ты хочешь меня. У тебя и так дел выше головы, верно?

Эта чёртова Связанная.

Из всех возможных моментов она выбирает именно этот, чтобы не отступать, чтобы упереться рогом. Она нас обоих погубит: я скорее убью её, чем установлю с ней Связь, а мой брат убьёт меня за то, что я посмел навредить его драгоценной маленькой Связанной… а потом убьёт себя из‑за чувства вины. Она готова довести нас до могилы, лишь бы оставить за собой последнее слово.

Я опускаюсь ниже, чем когда‑либо прежде.

— Может, мне стоит установить с тобой Связь, Отрава. Может, мне стоит попробовать тебя, чтобы в следующий раз, когда я буду с моей девушкой, ты всё это почувствовала и ощутила, будто сердце вырывают из груди. Возможно, это поможет тебе понять, через что ты заставила пройти остальных из‑за своего побега.

Даже пока я борюсь со своими Узами, они подступает ближе к девушке — но та не отступает, как следовало бы. Мы ещё не прижаты друг к другу, но это неизбежно, и моя хватка на рассудке ослабевает ещё сильнее. Упоминание другой Одарённой задевает её — но недостаточно, совсем недостаточно.

Я пытаюсь не замечать жара её тела, ощущения её дыхания на моей груди, где расстёгнуты пуговицы рубашки, звука собственного бешеного сердцебиения.

— Ты не можешь это скрыть, Отрава. У тебя может и нет Дара, но я чувствую твои Узы, и они хотят меня.

Наконец‑то, наконец она осознаёт, что вот‑вот произойдёт, и в глубине её глаз вспыхивает паника — но затем она, чёрт возьми, ничего не делает, чтобы меня остановить.

Типичные, снисходительные, жадные Связаннные.

Едкий поток слов замирает у меня на языке, когда по ней пробегает волна дрожи.

Не Дар, не какая‑либо сила — а Узы. Только они другие. Так и должно быть: они ощущаются не так, как остальные. Боже, Узы Грифа уже месяцами бурлят на поверхности из‑за моего обращения с ней. Узы Гейба оставляют за собой шлейф агонии. Они живые, настоящие — и совсем не такие, как мои.

Но внутри неё есть что‑то ещё.

Инстинкты выживания пробуждаются — острые, несмотря на годы бездействия, — и мой фокус сосредотачивается на этом клочке информации, чтобы сохранить хоть какое‑то подобие рассудка, пока я отключаюсь от своего тела. Это старая тактика: она не была мне привита, а вплетена в саму ткань того, кем я являюсь, с самого начала. Ещё до того, как моя Узы научились брать контроль, когда они были лишь голосом в моём сознании, предлагавшим утешение и товарищество, я умел отключаться от всех физических аспектов себя и находить убежище в собственном разуме.

Моя Узы практически скрежещат зубами от разочарования, но только когда они прижимают девушку к стене, я понимаю: они пытается пробудить её Узы. Девушку нельзя отнести к Центральным Связанным, если внутри неё нет Уз. Я это знаю, мы все это знаем, но я никогда прежде этого не ощущал. Я никогда не пытался её пробудить, никогда не чувствовал, чтобы она тянулась ко мне, никогда даже не хотел признавать её существование.

Странно, но это никогда особо не влияло на мою травму — впрочем, опять же, последняя Связь, которую меня заставили вынести, не обладала способностью формировать подобные узы.

Мои Узы посылают импульс силы в неё, но она лишь дрожит в ответ, словно это не более чем акт соблазнения. Одно это делает её опасной: никто не наслаждается зовом Торговца Смертью. Гриф может подавить свой дискомфорт, Гейб научился это терпеть, но это никак нельзя назвать приятным опытом.

Она почти умоляет о большем, и я ненавижу её за это.

После того как мать изолировала меня, она полагала, что только она будет управлять нитями на ткацком станке. Но мои Узы сидели рядом с ней, молчаливые и бдительные, пока он вплетал тёмные и мстительные нити в её руки — и она даже не догадывалась. К тому моменту, как пришёл мой брат, этот извращённый и отвратительный узор уже сложился настолько, что восстановить образ того, что могло бы быть, уже не представлялось возможным. Версия меня, которая хотела бы, чтобы эта девушка прижималась ко мне, которая наслаждалась бы тем, как рука сжимает её горло — как это делают мои Узы, — и ощущала, как она рефлекторно сглатывает; которая упивалась бы её теплом, пока мои Узы раздвигают её бёдра одной из моих ног… Даже при всей моей клинической отстранённости, с которой я фиксирую все эти действия, паника нарастает, пока я не вынужден отключиться ещё глубже.

Она практически скулит, извиваясь на мне; запах её возбуждения невозможно полностью заглушить, и я предпринимаю последнюю попытку, прежде чем мои Узы обрекут нас всех:

— Я хочу свою силу. Я хочу то, что ты мне должна. Я ждал пять лет ради этого. И ещё пять лет до того. Целых десять лет я ждал, чтобы обрести полную силу, а ты просто приходишь сюда и говоришь «нет» нам всем? Чёрт возьми, я так не думаю, Отрава.

Всплеск возмущённой ярости с её стороны накрывает меня — но оказывается слишком слабым и слишком запоздалым.

Мои Узы берут контроль, заставляя мои губы прижаться к её губам. В последней попытке сопротивления я срываюсь и рычу на неё:

«Это моё тело. Ты не можешь этого сделать».

Ответ моих Уз мгновенный, железный и леденящий кровь. Он накрывает меня, когда что‑то пробуждается в ней и отправляет моё сознание в самую тёмную бездну:

«Это мой сосуд. Тело принадлежит мне, и я распоряжаюсь им, как пожелаю».

Узы Нокса

Девушка сопротивляется.

Я этого ожидал — ожидал борьбы за власть и контроль, — но того, что произойдёт дальше, я совсем не жду. Сотни жизней, бесчисленные сосуды, которые мы населяли, — но такого ещё никогда не было.

Моя Вечная ей позволяет.

Интересно.

Я чувствую, как в сосуде бурлит сила — эхо каждой жизни, которую мы провели вместе, — а зияющая пропасть внутри, разверзшаяся из‑за пустынного существования без неё, медленно начинает срастаться. Огромная сила рвётся на поверхность — так же отчаянно, как и я, стремясь связать нас воедино и положить конец этой мучительной разлуке. Но девушка отстраняется.

Моя возлюбленная позволяет ей сохранить контроль.

Вечная поглощала бесчисленные сосуды и за куда меньшие проступки.

Она не подчиняется ей легко — даже близко нет. Она борется с ней, словно проверяя её пределы и раздвигая их всё дальше. Но когда, неизбежно, она чувствует, что она достигла границ своих сил, она отступает. Тихо скользнув обратно в глубокие закоулки её разума, она сворачивается там в ожидании, оставляя мне едва ощутимое прикосновение — негласное обещание вернуться ко мне в подходящий момент.

Грудь девушки тяжело вздымается, щёки очаровательно, соблазнительно раскраснелись. Моя рука покрыта следом её освобождения, а запах её возбуждения настолько силён, что готов поставить меня на колени — заставить вкусить её, вытянуть ещё больше, услышать её крики и мольбы… Я хочу эту девушку.

Моя Вечная — всё для меня. И хотя верно то, что в прошлом я находил некую связь с сосудами, ни один не доводил меня до безумия, как этот. Ни один не звал меня так, как она, и ни один не ввергал меня в исступление с такой лёгкостью. Тени рвут мой контроль, словно готовы поглотить меня, лишь бы добраться до неё — любая жертва сочтена достойной ради этой чести.

Связь, возможно, и не была установлена, но я не чувствую в себе ни гнева, ни ярости. Напротив, впервые за бесчисленные жизни я наполнен целью.

Вечной нравится её сосуд.

Мне нравится её сосуд — и мой собственный.

Ещё лучше то, что оба сосуда сильны — гораздо сильнее всех, кто был до них.

Я не смел надеяться — не после стольких душевных мук и разрушений в прошлом, — но в моём сосуде всегда было что‑то большее. Что бы ни творили с ним мерзкие, отвратительные злодеяния, мальчик так и не сломался. Он думает, что сломался, он был вылеплен из всего этого в жестокую форму, но я видел, что значит по‑настоящему сломаться — и это не то.

Даже сейчас он говорит с девушкой, стараясь, чтобы она не догадалась: под его кожей тоже скрывается бог. Его голос сочится отвращением, ненавистью, абсолютным презрением, а девушка лишь смотрит на него в ответ. Её лицо — зеркало: чем дольше мы вглядываемся в её безупречно лазурные глаза, тем больше самого себя мой сосуд видит обнажённым между ними.

Она идеальна для нас обоих.

Мы положим конец циклу. Мы будем вместе — все мы, наконец, после столетий тоскливой пустоты и смертей от рук других божественных Уз. Они не смогли нас уничтожить — наша верность одержала верх, как мы и надеялись.

Мы убьём их всех.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

НОРТ

Из всех дней, когда Нокс и Гриф могли напиться в каком‑то захудалом баре на окраине города, сегодняшний, пожалуй, оказался худшим выбором.

После дня, потраченного на разбирательства с Атласом Бэссинджером, который заявился к двери комнаты в общежитии моей Связанной и объявил, что поступает в университет Дрейвен, а затем угрожал мне судебным иском — который имел бы вес, если бы дело дошло до непредвзятого Совета или судьи, в зависимости от того, насколько далеко он смог бы зайти, — я едва не игнорирую срочную просьбу Джулиана Бенсона встретиться со мной.

Три пропущенных звонка от Одарённого меньше чем за час — это уже достаточно странно, чтобы я перезвонил ему, ожидая чего‑то о финансировании или его работе с образцами моей крови. Но вместо этого он полностью рушит мои планы на спокойный вечер, посвящённый размышлениям о том, как нейтрализовать угрозы Бэссинджер.

— Мой сын, Сойер, кое‑что обнаружил. Я не могу говорить об этом по телефону, но, думаю, вы захотите увидеть это сами. Норт, это… это срочно. Я не сгущаю краски, когда говорю, что это требует ваших немедленных действий.

Джулиана можно назвать кем угодно, но только не «паникёром».

Сойер Бенсон — Одарённый высшего уровня, необычайно могущественный и умный, а ещё — настоящий кошмар в работе. Дерзкий, непочтительный и совершенно бесстыдный, он к тому же болезненно осознаёт, что является одним из всего трёх технокинетиков в стране. Учитывая, что у одного едва хватает сил, чтобы включать и выключать свет, а другой — рядовой боец Сопротивления, который постоянно идёт по цифровому следу Сойера, потому что парень обводил его вокруг пальца ещё со школы… что ж, сын Джулиана находится совсем в другой лиге.

Он никогда не позволял никому об этом забывать.

Ни мне, ни Совету, ни даже Ноксу, когда они пересекались в прошлом году на курсе «Одарённые 101». Только после того, как Сойер спас цифровые архивы Нокса, а затем написал для них совершенно новую программу, мой брат заключил с ним перемирие. Даже сейчас Нокс доверяет ему любые технологические запросы и даже обратился ко мне, чтобы получить для Сойера уровень допуска, который сделал бы его максимально полезным для всех нас.

Несмотря на молодость, дерзость и чрезмерную наглость, он предан, как никто другой. Даже сейчас, сидя в лаборатории отца, окружённый оборудованием стоимостью в сотни миллионов долларов, образцами крови самых элитных Одарённых высшего уровня в стране и огромным количеством пустых банок из‑под энергетических напитков, он ведёт собственную войну против Сопротивления — так, как могут очень немногие.

И он её выигрывает — чего не скажешь о других фронтах.

Последние пять лет Джулиан тихо добивался от меня разрешения позволить Сойеру проанализировать данные образцов моей крови и крови Нокса. Когда он впервые позвонил, я предположил, что речь именно об этом. Или о получении доступа к крови моей Связанной — эта мысль не выходила у меня из головы с тех пор, как Вивиан впервые показала мне запись с камеры наблюдения. У меня возникает соблазн обсудить это с ней, но я также почти уверен, что в этом нет особого смысла. Она никогда на это не согласится, а я никогда не стану её принуждать.

Я обдумываю варианты, как затронуть эту тему с моей Связанной, когда прибываю в лабораторию Бенсона сразу после её закрытия. Джулиан встречает меня у входной двери, чтобы впустить внутрь. Он никогда не отличался особой разговорчивостью ни о чём, кроме своей работы, но молчание между нами кажется напряжённым. Оно явно не направлено против меня, но к тому моменту, как мы вместе выходим из лифта в его лабораторию, он практически дёргается.

Сойер сидит за компьютером, руки яростно бегают по клавиатуре, и, когда он не обращает внимания на наше появление, становится ясно, что он полностью поглощён задачей. Джулиан тоже не прерывает его — а значит, это связано с его большим открытием. Через минуту после нашего прибытия звонит телефон Джулиана. Когда его сын недовольно фыркает, он извиняется и уходит на звонок в свой кабинет, тихо закрывая за собой дверь.

Сойер ждёт, пока отец выйдет из комнаты, прежде чем заговорить со мной, — но я не уверен, намеренно ли это или просто он на мгновение отвлёкся от анализа данных и осознал, что я стою рядом.

— Вы уже встречались с этим парнем, Бэссинджером?

Чёрт. Меня.

Я делаю глубокий вдох и молюсь, чтобы мой голос звучал ровно и не выдал моих Уз, обнажив моё раздражение.