В тот момент, когда его намерение обнять её становится очевидным, она отступает, избегая контакта. К чести Бэссинджер, он замирает без колебаний. Он не смотрит на меня, не на других мужчин в комнате — ни на кого. Каждая крупица его внимания сосредоточена на нашей Связанной, и я почти чувствую, как его сердце разрывается в груди. Но когда я бросаю взгляд на неё, этот звук заглушается биением моего собственного сердца: она не отвергает его, не презирает его попытки утешить. Она в ужасе.

Моя Связанная стоит перед нами, дрожа и пытаясь сдержать слёзы.

Она поднимает взгляд, встречается с ним глазами и видит муку в его выражении — её собственное сердце разрывается ещё сильнее. Но когда она двигается, словно собирается его утешить, моя Узы предупреждают меня ещё до того, как появляется мой брат.

Я не готов его видеть.

Я не готов узнать правду о том, что произошло.

Когда он практически вываливается из гаража, он усмехается, глядя на мою Связанную, а затем — на Бэссинджер. Когда Атлас рычит в ответ, Олеандр бросается к Бессинджер — и всё моё тело напрягается от этого действия, но тот мгновенно успокаивается. Он достаточно силён, чтобы в ярости разрушить фасад моего дома, так что очевидно: его останавливает только её прикосновение, а не какие‑либо попытки физически его удержать.

Непоколебимое почтение Бэссинджер к своей Центральной Связанной создаёт веское обвинение против моего брата и его действий, которые стали причиной всего этого. Но я выслушаю его сам: сначала наедине, затем — вместе с Грифом.

Нокс настороженно смотрит на меня, едва замечая присутствие моей Связанной, не говоря уже о её состоянии:

— Что происходит?

Бэссинджер рычит на него — боль ушла, осталась лишь необузданная ярость:

— Происходит то, что ты пытался навязать связь с Оли, и ты думаешь, что быть чёртовым Дрейвеном даёт тебе право это сделать. Я буду пытать тебя, а потом убью.

Это абсолютно невозможно.

Повернувшись к Ноксу, я чувствую, как весь мой мир раскалывается пополам в тот миг, когда я вижу его.

На его лице нет ни малейшего признака вины, но есть какой‑то обвиняющий стыд. Я хорошо его узнаю, и у меня внутри всё опустошается. Я не уверен, что мой брат способен испытывать вину за проступок — уж точно не такого рода, — но этот стыд означает, что он что‑то сделал.

Вопрос, который я наконец выдавливаю, едва передаёт всю глубину моего страха:

— Ты это сделал?

Мои губы плотно сжимаются, чтобы я не стал умолять его сказать, что Бэссинджер ошибается. Что произошло что‑то другое. Что он расстроил мою Связанную каким‑то иным способом, и всё это — ужасающая ошибка. Что он никогда бы так с ней не поступил, ни с кем, но меньше всего — с моей Связанной. С той Связанной, которую я ждал, которую отчаянно искал, которую уже подвёл и обидел бесчисленное количество раз… но не так.

Мне нужно, чтобы он сказал, что не делал этого.

Нокс тоже это видит — видит эту отчаянную мольбу, — и усмешка, которой он меня одаривает, остра, как лезвия, и ядовита, создана, чтобы изрезать нас обоих в клочья и оставить после себя лишь агонию:

— Она не сказала «нет». Ни разу. Она кончила на моей руке, так что нет, брат, я её не насиловал.

Желчь подступает к горлу.

Отсутствие «нет» — это не согласие, и он знает это лучше кого бы то ни было.

Как и оргазм — тоже не согласие.

Он это тоже знает.

Судя по её реакции, моя Связанная, возможно, единственная, кто этого не понимает — и Бэссинджер встаёт перед ней, полностью закрывая её от моего брата и от меня:

— Ты буквально преподаёшь «Одарённые 101», мы все знаем, что ты использовал её Узы против неё. Ты точно знал, что делаешь, и я не позволю тебе так обращаться с Оли. Ты не такой уж пугающий, когда имеешь дело с кем‑то, у кого есть Дар, подонок.

Он предан моей Связанной — это я признаю за Бэсинджером, — но явно безрассудно самоуверен в своей так называемой «Неуязвимости». Его Сила может быть опаснее, чем мы предполагали, но он никогда не сталкивался с Торговцем Смерти прежде, а Нокс обожает вызовы, особенно такие саморазрушительные. А то, что в процессе пострадает его Связанная?

Он позаботится о том, чтобы мы все сгорели дотла.

Узы Нокса пробуждаются, его глаза пустеют, а мерзкая усмешка становится ещё шире:

— Ты в этом уверен? Ну давай, испытай меня.

Олеандр отключается.

В тот момент, когда взгляд Нокса меняется, она полностью замыкается. Издевку Алтаса невольно всплывает в моей памяти: «Олеандр Фэллоуз бежала не от нас, она бежала от меня… от проклятого Торговца Смерти Дрейвена, к которому была привязана». Она боится своего собственного Связанного, и это пустое выражение на её лице мне хорошо знакомо.

Нокс носил такое же.

Моя Узы пробуждаются, давят на границы моего контроля, пока я не могу сдержать её ярость, просачивающуюся в мои слова:

— Если кто‑то из вас нанесёт хоть одну атаку друг другу в моём доме, на глазах у моей Связанной, я закончу это, и ни один из вас этого не захочет.

Нокс колеблется.

Он никогда раньше не колебался, но и я никогда прежде не угрожал ему — тем более с Прикосновением Смерти и бешеными тенями, скрывающимися под моей кожей. Возможно, он лучше контролирует свои Узы, но мои больше и всегда были способны на куда большее разрушение. Я даже не уверен, что они действительно обернутся против него, но взгляд в его глазах говорит, что он тоже не уверен — и не хочет это выяснять.

Пока что.

Я пользуюсь моментом и сосредотачиваюсь на том, чтобы увести мою Связанную отсюда, пока он не передумал.

Не отрывая взгляда от Нокса, я резко бросаю:

— Бэссинджер, ты можешь остаться на ночь с Олеандр. Мы обсудим жилищные условия завтра, но сейчас у всех нас утром будут дела.

Он не спорит, вместо этого поворачивается к моей Связанной и протягивает ей руку, которую она принимает без возражений. Они уходят, оставляя моего брата и меня позади. Рейф и остальные давно ушли: персонал дома разбежался в более безопасные места, как только появился Нокс. Но я не произношу ни слова, пока Нокс не переминается с ноги на ногу, будто собирается уйти.

— Не двигайся, я позову Грифа, чтобы он тебя прочитал.

Он качает головой ещё до того, как я заканчиваю фразу:

— Нет…

Я обрываю его протест рычанием, которого никогда прежде не направлял на него:

— Я не могу с чистой совестью просто это отпустить, Нокс!

— Ты не можешь, Баба.

Каждый мускул в моём теле мгновенно обращается в камень.

Старое прозвище, которое он дал мне в детстве, практически срывается с его губ — хриплый звук, разрывающий мою душу на части, пока я не остаюсь истерзанным. Если бы я мог убить Эммелин заново, я бы это сделал — только на этот раз я бы растянул её последние мгновения, пока она не почувствовала бы каждую унцию боли и страданий, которым подвергла своего сына, — а потом ещё раз, для верности.

Он не называл меня так уже много лет.

Тем не менее я отворачиваюсь от него и качаю головой:

— Нокс, твоя боль — не повод причинять ей вред. Никто этого не заслуживает. Я знаю, что твои страхи связаны со Связанностями и Узами, но Олеандр Фэллоуз не делала с тобой ничего подобного…

Он обрывает меня и шипит в ответ — в каждом слове сквозит отчаяние, какого я никогда прежде не слышал:

— Если ты приведёшь сюда Шора, он узнает о проклятии Дрейвенов. Если он залезет ко мне в голову и начнёт искать правду о том, что произошло, он увидит монстра внутри меня, внутри нас.

Теперь у меня внутри всё переворачивается по другой, не менее ужасающей причине. Я снова поворачиваюсь к нему, и он наконец встречается со мной взглядом — в его глазах читается затравленность.

— Я её не трогал.

Его взгляд опускается, словно он больше не может выносить, чтобы я это видел, и я наконец как следует его разглядываю. Лёгкий блеск пота на лбу, глаза вспыхивают в тусклом свете комнаты, когда паника берёт верх, бледность кожи — он почти задыхается, пытаясь сдержать приступ тошноты.

Желчь резко подступает к моему горлу, душит меня, пока я вынужден столкнуться с ужасающей правдой. Всего несколько минут назад я молил какую‑то высшую силу о том, чтобы здесь было какое‑то недоразумение, какое‑то замешательство, которое означало бы, что мой брат не стал тем же монстром, каким был его мучитель.

Теперь я знаю: он не переступал эту черту. Но вместо этого он пережил ту же потерю контроля, то же сексуальное насилие — только на этот раз нет способа назвать истинного виновника, не рискуя нашими жизнями и жизнями остальных членов нашей Группы Связанностей, включая нашу Центральную Связанную, которая тоже стала жертвой в этой неразберихе.

Это не то оправдание, на которое я надеялся; это не «менее тяжёлая» травма для моей Связанной. Но разве такое вообще существует?

Мы все проиграли в этой борьбе, независимо от того, на чьей стороне стоим. Потому что как я могу винить Олеандр за то, что она бежала от нас всех, когда именно это с ней и происходит под моей опекой? Когда в наших телах действительно прячутся монстры, затаившиеся в ожидании момента, когда смогут взять от неё всё, что захотят, — независимо от того, согласна она на их действия или нет.

Нокс наконец выдыхает — его взгляд теперь потухший. С его травмой всегда было так: внезапное погружение в себя, чтобы отвлечься от реальности. Он никогда не прорабатывал то, что с ним сделали, — только находил способы заблокировать воспоминания. И пока я наблюдаю, как он применяет те же тактики в этой ситуации, я чувствую, как он снова ускользает у меня из рук.

Монотонным, лишённым жизни голосом он отпускает меня последним заявлением, прежде чем снова устраивается в своём кресле для чтения и погружается в книгу:

— Я не хотел ничего делать с этой девушкой. Я ничего этого не хотел.

Я оставляю его позади, не имея ни малейшего представления о том, что теперь делать, как это исправить, как даже объяснить ситуацию, не подвергая его жизнь риску и не умаляя того, что произошло.

Она не запаниковала, пока не увидела, как изменились его глаза.

Монстр, живущий внутри него, сделал это с ними обоими.

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

ГЕЙБ

Норт пишет мне задолго до рассвета: сообщает, что Оли осталась на ночь в особняке Дрейвенов и мне стоит забрать её оттуда. Его сообщение короткое и чересчур формальное — оба признака плохо говорят о его настроении. Когда я приезжаю рано утром, у меня уже есть обоснованное предположение, почему так.

Его забор, подъездная дорожка и сад полностью разрушены. Выглядит так, будто по ним прошёлся метеоритный дождь или что‑то в этом роде. Мне приходится слезать с мотоцикла и вести его пешком к дому, чтобы обойти самые серьёзные повреждения. К тому моменту, как Киеран открывает мне входную дверь, у меня всё сжимается в животе.

Он с ног до головы одет в тактическое снаряжение — тяжёлые доспехи, которые персонал надевает только на самые самоубийственные миссии.

Он кривится и качает головой:

— Это мера предосторожности, Ардерн, не переживай. Мы идём за тем Одарённым, который пытался убрать Шора.

Господи…

День становится всё хуже и хуже.

Я ожидал, что будет проводиться разбор операции, но вместо этого обнаруживаю, что Норт отсутствует, Гриф готовит свою команду, а Нокс вот‑вот отправится в путь. Киеран хлопает меня по плечу, прежде чем подойти к группе Нокса, окликает их — и в следующую минуту все хватаются за его руку, после чего исчезают.

Возможно, я больше никогда их не увижу.

Через холл Гриф встречается со мной взглядом и давит на мои ментальные барьеры, пока не получает возможность говорить прямо в моём сознании:

> Норт получил прошлой ночью разведданные, которые нельзя было игнорировать или отложить. Я знаю, что это кажется поспешным, но именно к этому мы и тренировались, Гейб. Всё будет хорошо.

Я медленно киваю. Понимаю, что даже мысленно не смогу скрыть свои страхи в ответе, поэтому меняю тему:

> Что случилось с подъездной дорожкой?

Губы Грифа сжимаются в твёрдую линию — это не тот отвлекающий манёвр, на который я рассчитывал:

> Я не стану тебе лгать, Гейб. Нокс перешёл границы с нашей Связанной, и Бэссинджер пришёл к ней на помощь. Я уже поговорил с ним, но пока не узнал всей истории. Ясно лишь, что это произошло из‑за того, что Нокс отвергал их связь. Я разберусь в этом и прослежу, чтобы подобное больше не повторилось. Если я поговорю с Оли и выясню, что произошло что‑то ещё или что Нокс что‑то скрыл, я с ним разберусь. Клянусь тебе, в этом вопросе я не поставлю его выше неё.

Мне это не до конца понятно, но я всё равно киваю. Я доверяю Грифу — возможно, больше всех остальных Связанных. Его Дар значительно облегчает ему поиск верного пути и позволяет указывать другим, если это необходимо.

У меня едва ли есть шанс попрощаться, как возвращается Киеран — выкрикивает новые приказы и выглядит напряжённым, пока команда Грифа собирается вокруг него.

В тот момент, когда они исчезают из виду, появляется моя Связанная — Бэссинджер, кипя от злости, идёт следом за ней.

Его губа буквально кривится, когда он резко бросает мне:

— Если ты надеялся заполучить Оли себе, то тебе не повезло, потому что я не доверю её ни одному из вас после прошлой ночи. Чёрт возьми, нет.

Он понятия не имеет, куда отправились остальные, какие опасности им грозят. Если всё пойдёт прахом, Оли потенциально может потерять трёх своих Связанностей за один раз.

Мой живот судорожно сжимается. Вместо того чтобы спорить с ним или хотя бы осадить его, я направляюсь обратно к своему мотоциклу — пока у нас не закончилось время на тренировку и не начались утренние занятия в Дрейвене.

Поездка ничуть не помогает прояснить мысли.

Движение на дорогах лишь немного лучше в такую рань, и я жду свою Связанную и Бэссинджера, пока не убеждаюсь, что они тоже меня обогнали. Чёрт…

Мои мысли становятся довольно жалкими к тому моменту, когда они наконец появляются. Я без слов веду нас в спортзал.