Губы Грифа сжимаются в линию — видимо, кипящая ярость, заполняющая мою голову, отражается в моих глазах. Но когда один из официантов бросается ко мне, чтобы с панической поспешностью наполнить мой опустевший стакан, я усмехаюсь ему:

— Можешь присоединиться ко мне, но только если будешь пить со мной.

Его глаза сужаются, но он кивает официанту и берёт стакан, прежде чем осторожно пробирается мимо моих теней, чтобы сесть напротив меня. Их головы поднимаются, следя за каждым его движением теперь, когда они больше не притворяются спящими. Официант — парень студенческого возраста, которого я не узнаю ни по занятиям, ни по семьям Высшего Уровня, — драматично сглатывает, отворачиваясь, чтобы уйти, и тоже сталкивается с острым взглядом Азраэля: тот тяжело дышит, высунув язык. Ряды острых, как бритва, зубов на виду — предупреждение и угроза, которую никто никогда не бывает настолько глуп, чтобы проигнорировать.

Вероятно, дело в том, что, когда тени выбирают эту форму — а они обычно её выбирают, — у них три ряда зубов вместо одного. Отклонение от животного, которое они имитируют, — одно из самых тревожных напоминаний о том, что это создание — творение Торговца Смертью. Честно говоря, если бы глаза, похожие на пустоту, не светились каким‑то образом, именно зубы были бы самой ужасающей чертой теней.

После ещё одной паузы Гриф ставит свой теперь уже пустой стакан на стол и жестом указывает в сторону бара, словно не замечает, что персонал старательно обходит эту кабинку стороной — исключительно ради самосохранения:

— Мне вообще стоит спрашивать, что так сильно тебя достало, что ты вдруг вознамерился быть в курсе всех дел с проверкой бумаг?

Я почти готов огрызнуться в ответ, но эффект от того, что я залпом осушил стакан, притупил самые острые углы в моём сознании. По крайней мере, пока. Посмотрим, как долго я смогу это поддерживать.

— Уильям ведёт кампанию, и теперь все мои исследования о передвижениях Усилителя пошли прахом. Его влияние на Норта, может, уже не то, что раньше, но появление этой девушки пробило бреши в обороне моего брата, и Уильям использует это в своих интересах.

Я стараюсь говорить максимально нейтрально, и Гриф, к счастью, воспринимает это именно так и не начинает со мной спор из‑за своей Связанной. Мы делаем паузу, чтобы нам наполнили стаканы, и я прошу официанта оставить бутылку. Если разговор пойдёт в этом направлении, я предпочёл бы не отвлекаться. Мне не нужно беспокоиться, что нас подслушают: Гриф с этим легко справится, но нет ничего более раздражающего, чем прерванный ход мыслей.

Отвлечённый разложенной передо мной информацией, я на мгновение почти забываю, что он здесь, пока Гриф снова не бормочет:

— У меня есть свои опасения насчёт Уильяма… Я не знал, что ты их разделяешь.

Медленно поднимаю взгляд — голова немного кружится от этого движения — и вижу, что он перебирает страницы и страницы фотографий с массового захоронения. Отвратительное выражение на его лице старит его, как, полагаю, мои собственные бессонные ночи уже отпечатались на моём лице.

Когда я не отвечаю, он неверно истолковывает моё молчание и бросает на меня осторожный взгляд, быстро меняя тему и протягивая мне страницы:

— Норт сказал, что ты нашёл ещё улики… Есть что‑то, что связывает это с Усилителем? Что‑то, что точно указывает на то, что этот Одарённый несёт ответственность?

Я отвечаю ему таким же скучающим взглядом, снова протягивая руку к стакану — теперь, когда он присоединился ко мне, я намерен пить как следует:

— Ничего окончательного, но даже у Сопротивления хватает ума, чтобы не публиковать результаты своих экспериментов простым языком. Поразительно, как даже самые недалёкие из их умов способны скрывать худшие из своих преступлений.

Он фыркает, но идёт со мной дальше без возражений и не заводит речь о своей Связанной. Почти как будто её больше нет здесь, чтобы всё портить.

Именно в таком виде Норт и находит нас несколько часов спустя.

Не знаю, позвонил ли ему Гриф, чтобы тот отвёз его домой, или кто‑то из бара это сделал, но он появляется как раз в тот момент, когда объявляют последний заказ напитков.

Только что мы спорили о новых рекрутах, которых рассматривает Вивиан, а в следующий миг я уже смотрю в глубоко неодобрительное лицо Норта и задаюсь вопросом, какого чёрта он вообще возится со мной, если я такая трата времени и энергии.

Моё раскаяние не длится долго.

Норт вздыхает, глядя на нас обоих, будто мы дети:

— Есть какая‑то причина, почему вы пьёте здесь? Это не совсем… чисто.

Мой язвительный взгляд заставляет его захлопнуть рот так резко, что я слышу, как стучат его зубы:

— Гриф слишком многим рассказал про «Эл’с», и когда я высказал свои опасения, ты встал на его сторону. Теперь это место кишит студентами и персоналом, и ни один чёртов человек не может перестать болтать об этой девушке.

Даже будучи изрядно пьяным, Гриф обменивается взглядом с Нортом через стол.

Они даже не пытаются это скрыть. Я отучил их от этого много лет назад. Единственное, что хуже, чем быть тем маленьким проектом, над которым они оба усердно трудятся, — это любые попытки сделать это незаметно.

Оба варианта, может, и жалки, но хотя бы один честен.

— Зачем ты здесь, Норт? Я собирался вызвать Блэка, чтобы он отвёз меня домой, тебе не нужно было приезжать.

Ах.

Значит, кто‑то ещё сегодня вечером докладывает моему брату. Плюс в пользу Грифа, но приговор для бара, потому что я отказываюсь пить где‑то ещё под контролем брата. Чёрт, возможно, мне придётся вообще покинуть Дрейвен.

Погрузившись в свои мысли, я на секунду не сразу понимаю, что Норт пристально смотрит на меня, оценивая моё состояние.

Он долго колеблется с ответом, и от этого по коже у меня бегут мурашки.

Он сразу замечает это и вмешивается, прежде чем я сорвусь, но его размеренный тон приводит меня в ярость:

— Что‑то произошло, но тебе нужно сохранять спокойствие.

Эта чёртова девушка.

Это должна быть она.

Я практически рычу на него:

— Что она натворила на этот раз?

Норт вздыхает, качает головой и проводит рукой по лицу:

— Олеандр ничего не сделала, но Атлас Бэссинджер прибыл в Дрейвен сегодня утром.

Даже несмотря на то, что я сейчас чувствую себя заторможенным и отделённым от собственного тела, я не могу не заметить, как мои Узы пробуждаются и рвутся на поверхность. Мои глаза остаются ясными, но челюсть Норта снова напрягается, словно он чувствует её присутствие.

Не удостоив Грифа взглядом, он продолжает, тщательно подбирая слова:

— Он сегодня присутствовал на занятиях с ней. Он ясно дал понять, что, независимо от того, зачислен он или нет, он продолжит это делать.

Любые намёки на спокойствие, любые его остатки, теперь вне моей досягаемости, и только виски удерживает меня на месте… и мои Узы. Нить ясности пронзает пьяный и панический туман, затуманивающий мой разум. Мои глаза не стали пустыми, тени всё ещё под контролем, и хотя я, несомненно, стремительно скатываюсь к полному безумию, ни одна из моих обычных защитных реакций не сработала. Чёрт, достаточно лишь мысли об угрозе, чтобы мой Дар вырвался наружу — предупреждение, которое нельзя игнорировать, но мои Узы держат всё под контролем.

Как будто она чего‑то ждёт.

Почему моя Узы заинтересованы в отродье Сопротивления, ради которого мой брат так старается?

Я говорю сквозь стиснутые зубы:

— И ты позволил ему?

Норт выглядит так, будто надеется, что случится стихийное бедствие и мы все мгновенно исчезнем:

— Это противоречит закону.

Оскалившись на него, я чувствую, как пальцы чешутся обхватить его горло за его одержимость справедливостью и поддержанием образа добропорядочного члена Совета, в то время как этот мятежный Одарённый входит в наш дом и уничтожает нас всех:

— Это законы Западного побережья, Совет Восточного побережья их никогда не принимал, потому что Сопротивление никогда не заботилось о таких вещах. Он ни черта не знает о её так называемых правах!

Взгляд Норта впивается в меня:

— Да, знает. Он процитировал мне точные законы, затем перечислил все основные поправки, которые я нарушил. После того как он повесил трубку, он использовал время на занятиях, чтобы отправить мне по электронной почте гораздо более подробный и обличающий список с отметками времени и даты, словно он какой‑то фальшивый юрист без Дара, который здесь для защиты прав Одарённых.

Мои худшие опасения воплощаются прямо на наших глазах, и он больше не может этого отрицать. Связи, которые он установил со своей ядовитой Связанной, начинают ослабевать, только вот я беспокоюсь не о её побеге. Если она больше не сдерживается, сколько времени пройдёт, прежде чем она начнёт пользоваться неизбежными привилегиями в отношении Связанного, уже попавшего в её ловушку? Сколько времени пройдёт, прежде чем она прикуёт их к себе и заставит подчиняться слепо, получая своё отвратительное удовольствие?

Сколько времени пройдёт, прежде чем она сломает меня так, что от меня не останется ничего узнаваемого?

***

Выпив достаточно виски, чтобы уснуть без снов об этой девушке, я резко просыпаюсь несколько часов спустя в своей постели, совершенно не помня, как брат привёз меня сюда и какова была его реакция на моё пьянство. Только Норт мог утащить меня обратно, не будучи разорванным моими тенями, так что это наверняка его рук дело. Я также понятия не имею, что меня разбудило, но в любом случае я в ярости.

Сон для меня почти невозможен даже в лучшие времена, а сейчас далеко не лучший момент.

Путь в ванную занимает вдвое больше времени, чем должен, но в конце концов ноги всё‑таки держат меня в вертикальном положении. К тому моменту, как я прихожу в себя, в крови горит огонь, а кожа корчится от нерастраченной энергии. Что‑то происходит — что‑то достаточно серьёзное, чтобы разбудить меня, — и мне нужно найти Норта, чтобы понять, что, чёрт возьми, творится.

В тот момент, когда я выхожу в коридор, я лицом к лицу сталкиваюсь с проблемой. Девушка вздрагивает, будто это не она вторглась в пространство возле моей спальни, будто это не какой‑то великий план, — но, вероятно, она пробиралась дальше по коридору, к комнате моего брата. Сыт по горло её играми: должно быть, она готова взять у него то, что хочет.

Корчи удвивляется в тот миг, когда я вижу девушку: она стоит там с сумкой через плечо и выглядит бездомной. Её волосы сияют белизной, глаза яркие, несмотря на тёмные круги под ними, а губы кривятся в тот момент, как она приходит в себя после шока от моего появления.

Я не могу смотреть на эту девушку, мою непокорённую Связанную.

Мне нужно держать её подальше от моих Уз. Я сделал всё, что в моих силах, чтобы держаться от неё подальше, пока одержимость Уз растёт. В её желаниях относительно неё нет ничего приятного, ничего сладкого или нежного. Это единственная причина, по которой я смог это выносить — по большей части. Узы хотят сломать её и поглотить каждый дюйм этой девушки. Жажда — тёмное требование, собственническое и навязчивое безумие, которое доказывает, что мой брат всё это время был прав. Внутри меня живёт монстр, и одному богу известно, что он сделает с этой несчастной девушкой, если получит шанс.

Мои Узы не позволят мне отвести взгляд.

В одно мгновение я теряю контроль над телом.

Связь накрывает меня — сущность того, кто я есть на самом деле, а не просто моя физическая оболочка, — заставляет мои глаза уставиться на служанку и голосом приказать:

— Оставь нас.

Всё, что я думал, будто знал о себе, о своей Уз, об этом беспрецедентном опыте, которым я жил всю жизнь и который хранил в секрете, словно от этого зависела моя жизнь, — всё это рушится в одно мгновение.

Пробуждение Уз внутри меня — не редкость, теперь это обычное дело благодаря девушке. Также довольно привычно, что мои глаза пустеют, когда она берёт надо мной контроль. Есть очевидные признаки, помимо цвета глаз, позволяющие понять, кто из нас сейчас управляет ситуацией: то, как двигается моё тело, выражение лица, вплоть до манеры речи и тона, который я использую.

Я знаю о другом существе внутри себя достаточно давно, чтобы прийти к соглашению с ним, изучить его, выяснить, где заканчиваюсь я и начинается оно. Когда Узы берут контроль над моим телом, это ощущается так, будто я просто потерял доступ к панели управления, а не так, будто она мной управляет.

До этого момента.

Парализованный страхом, я дрогну вместо того, чтобы сопротивляться своим Узам. Волна удовлетворения прокатывается через неё и через меня, пока я не чувствую, что хватка на рассудке начинает ослабевать. Узы полностью игнорируют меня, но каждое биение её триумфа ударяет по мне, как пуля, словно она насмехается надо мной из‑за девушки и того, что планирует со мной сделать.

Мой разум раскалывается, повреждения в самых глубинных частях меня уже непоправимы. Трещины расцветают замысловатыми паутинными узорами на хрупком стекле моей психики: сначала медленно, с звоном колокольчиков, но вскоре грохот разрушения гремит в ушах, и я полностью теряю чувства. Узы взаимодействуют с ней, используют меня, чтобы заманить её: мои глаза, мой голос, моё презрение, мою абсолютную ненависть.

Она не понимает сути взаимодействия, но использует его, чтобы заполучить её.

Она использовала бы что угодно, чтобы заполучить её.

Используя все приёмы, которые я выучил, чтобы нарушить контроль Уз, я знаю, что могу выиграть лишь немного времени, и использую его, чтобы огрызнуться на девушку. Это не просто слепая ненависть — это расчётливая тактика. Если я смогу её разозлить, может, она уйдёт до того, как всё пойдёт катастрофически, непоправимо неправильно.

Если существо, живущее под моей кожей, заставит меня установить Связь с ней, я убью себя. Я никогда больше не позволю себя загнать в ловушку и принудить к подчинению со стороны Связанного. Ужас, который, как я клялся, больше никогда не позволю себе испытать, накрывает меня, сметая туман в сознании, и абсолютная ясность просачивается в мои кости. Сила этого чувства немного усмиряет мои Узы, позволяя мне удержать контроль над собой ещё на несколько мгновений.