Я усмехаюсь, но только потому, что это явно не первый раз, когда ей приходится устанавливать границы в отношении Связи, — однако я точно первый, с кем ей ненавистно это делать. Я чувствую притяжение между нами, то, как она практически вращается вокруг меня, и, как бы сильно я её ни желал, мне этого достаточно… пока. Пока она не будет готова и не обретёт уверенность не только в наших отношениях, но и в своих собственных способностях контролировать Узы. Я не хочу устанавливать Связь за её счёт.

Я — не мой чёртов отец.

— Мы разберёмся с нашей Связью, когда будем готовы. Ты ничего мне не должна, Оли. Мне нужно, чтобы ты поняла: мне наплевать, что они думают. Меня волнует наша Связь. Меня волнует, что я узнаю тебя, и мы вместе принимаем решения. Моя квартира не роскошная, это просто жильё, но оно лучше этого. И мы сможем есть нормальную еду, а не ту дрянь из столовой, которую нам пришлось давиться.

Это почти подло, но я уже знаю, что еда для неё важна, и мысль о настоящих приличных блюдах оказывается достаточной, чтобы она наконец начала собирать вещи. Она бережно, почти благоговейно кладёт в сумку последние два свитера, почти нерешительно укладывая их поверх остальной одежды, которую она небрежно запихнула раньше, — и очевидно, что эти свитера принадлежат кому‑то из других Связанных.

Это верный признак гнездования.

Чёрт.

Если она уже сформировала достаточно сильную связь с кем‑то из них, мы рискуем столкнуться с синдромом отмены, когда уедем. Мне нужно знать, насколько всё серьёзно, прежде чем мы сбежим, — сильная абстиненция может убить или навсегда вывести из строя Несвязанных Центральных, которых разлучили со Связанными.

Я надеялся, что их жестокое поведение и её изоляция помешают гнездованию зайти так далеко. Мне отчаянно хочется знать, кто из них это, — потому что, хотя особого предпочтения нет, здесь есть очевидные «худшие сценарии».

Нокс Дрейвен, вероятно, уже сегодня вылетел бы на другой конец света, если бы подумал, что это причинит боль и страдания моей Связанной.

Единственный плюс его отказа и полного отстранения от неё в том, что это делает крайне маловероятным, что они связаны с ним.

Скорее всего, это тот надутый идиот Ардерн.

Я скрываю раздражение и разочарование за маской спокойствия, забирая у неё сумку, перекидывая её через плечо и снова отмечая, как она суетится вокруг неё. Отчасти из‑за моего уважительного отношения, отчасти из‑за содержимого сумки — это не сулит ничего хорошего для моих планов поскорее выбраться отсюда.

Когда мы выходим из этой дрейвенской камеры пыток, одна из девушек, которую я видел утром, топчется в коридоре с телефоном в руке — будто отчитывается тому высокомерному подонку. Честно говоря, до смешного легко её прогнать. Впрочем, я отвлекаюсь от самодовольства, потому что моя Связанная тихонько хихикает, без колебаний вкладывает руку в мою и позволяет мне увести её из этого места.

— Пойдём, солнышко, давай выбираться из этой дыры к чёртовой матери.

Я с трудом сдерживаю ярость, пока сажаю её в машину и везу к себе в квартиру. Даже после того, как я убрал её сумку и показал ей жильё, видно, что она всё ещё нервничает и смущается. Я продолжаю поддерживать тот лёгкий, непринуждённый тон, который был у нас весь день, пока она не расслабляется. Стараюсь, чтобы в общении не было никаких ожиданий или осуждения. Уважать мою Связанную для меня легче, чем дышать, — сложно лишь делать это так, чтобы моё уважение не приняли за отсутствие интереса. Моё намерение — построить полноценную, насыщенную жизнь с моей Связанной, и это включает установление Связи.

Но я не тороплюсь — не тогда, когда это может навредить ей.

Она учится часами, будто от этого зависит её жизнь. Я скорее умру, чем стану прилагать усилия на занятиях Дрейвена или позволю его мелким подколкам заставить её так надрываться. Но когда я недовольно ворчу по этому поводу, она чётко даёт понять, что ею движет не стыд, а злость, — и я отступаю. Вместо этого я нахожу другие способы не отвлекать её и останавливаюсь на том, что откровенно любуюсь ею, пока она растянулась на полу перед диваном. Я запоминаю каждый дюйм её тела, который вижу: начинаю со ступней, болтающихся в воздухе, и постепенно поднимаю взгляд выше. Я почти корчусь от отчаяния и удовлетворения, ликуя из‑за своей Связанной — она не могла бы быть ещё совершеннее.

Остальные просто обманывают себя, если думают, что могут найти кого‑то лучше.

К тому моменту, как мой взгляд добирается до руки моей Связанной, покоящейся на раскрытом учебнике, я улыбаюсь себе как идиот. У неё по краям страниц закладки, выделенные фрагменты и заметки на стикерах с цветовой кодировкой.

История 101 — общеизвестно самый невыносимо скучный обязательный предмет для любого Одарённого, чтобы получить диплом, но она относится к нему серьёзно, будто от этого зависят наши жизни.

Это чертовски мило.

Её ногти идеальной формы, натуральные и ухоженные, но костяшки сбиты и поцарапаны. Мне приходится напоминать себе, что её учат защищаться, что, как бы я ни старался, всегда есть вероятность, что она окажется в ситуациях, где ей придётся за себя постоять, — и умение физически одолеть противника для неё необходимый навык.

Даже Создателям Душ иногда приходится наносить удар.

Как бы мне ни была ненавистна мысль о том, что она дерётся, я не могу позволить своему высокомерию привести к её гибели. Я уже знаю, что это моя главная слабость, и после месяцев использования слабостей отца против него я отчётливо понимаю, какой урон может нанести какой‑нибудь подонок с раздутым эго, считающий себя выше критики.

Это отрезвляющее напоминание о том, насколько хрупок тот маленький пузырь, который мы строим вместе.

К тому времени, как она начинает зевать чаще, чем учиться, она снова полностью расслабляется в нашем привычном ритме, и мне достаточно легко уговорить её лечь в мою кровать — без её привычной мгновенной реакции страха, когда речь заходит об установлении Связи. Она переодевается в пижаму в ванной, но потом пускает меня, чтобы мы могли почистить зубы рядом. Это до смешного по‑домашнему, весело и игриво, даже когда она язвит надо мной из‑за очевидного разочарования в крошечном размере ванной. Это чертовски высокомерно с моей стороны, но я точно знаю, насколько низки её ожидания от Связанного — судя по тому, как она впечатлена этим местом.

И я хорошо понимаю, почему так вышло.

Когда она забирается в кровать с той стороны, которую обычно занимаю я, я позволяю себе ещё мгновение полюбоваться ею — и вдруг отчётливо осознаю, что всё ещё стою здесь в джинсах.

Чёрт.

Я не думал настолько далеко вперёд и не держу пижамы. Спортивные штаны? Конечно, но я зажарюсь, если попытаюсь в них спать, и даже футболка, вероятно, будет лишней, если только я не снижу температуру термостата ещё на двадцать градусов.

Она уже почти спит, тычется в матрас, зевает и возится, пытаясь откинуть одеяло. Я не хочу её напугать — особенно после того, сколько времени мне понадобилось, чтобы убедить её разделить со мной кровать, — это вполне разумное опасение для Связанной.

Тихо, нарочито небрежным голосом я бормочу:

— Ты не против, если я буду спать в одних трусах? Слишком жарко для футболки.

Она лишь пожимает плечами и без малейших колебаний забирается под одеяло:

— Как тебе будет удобно.

Её глаза едва успевают открыться, чтобы быстро отправить текстовое сообщение — полагаю, Сейдж, потому что с остальными она не настолько дружна.

Она кладёт телефон на тумбочку, бормочет тихое «спокойной ночи» и со вздохом облегчения откидывается на мои подушки. Моя прекрасная, идеальная Связанная засыпает прежде, чем я успеваю ответить, и удовлетворение от того, что я обеспечил ей комфорт, действует на меня как наркотик.

Месяцами она рассказывала мне, как тяжело ей спать в общежитии, как неудобно и одиноко она себя чувствует, как сильно остальные девушки её задевают. Я забрал её оттуда, хорошо накормил, помог с заданиями и предоставил лучшую кровать, которую можно купить за деньги.

Если бы кто‑то сказал пятнадцатилетнему Атласу Бэссинджер, что именно это вознесёт меня на головокружительные высоты удовлетворения от Связи, я бы высмеял его или ударил в лицо — ведь еда и кровать, очевидно, базовые потребности, а не повод для гордости.

Но от этого правда не становится менее правдивой.

Поворачиваясь, чтобы выключить свет, я быстро проверяю телефон, подключая его к зарядке, и вижу сообщение от мамы — спасибо её неустанным усилиям найти мои контакты:

> У меня уже готов для тебя безопасный дом. Привози девушку, если нужно, но ты должен уехать немедленно. Дрейвены — монстры, которые пожертвуют тобой в тот момент, когда ты проявишь перед ними хоть малейшую слабость, Атлас. Ты не можешь доверять их роду.

Дрейвены — монстры для моей матери лишь потому, что они по другую сторону баррикад. Торговцы Смертью — редчайший тип Одарённых, и за свою жизнь я наслушался достаточно пьяных тирад, чтобы знать: мои родители в ярости из‑за того, что им приходится сражаться не с одним, а сразу с двумя такими.

Они оба падут, если Оли когда‑нибудь вступит в бой.

Три Торговца Смертью, не только рождённые в одном поколении, но и вошедшие в одну Группу Связанного? Сражающиеся против Сопротивления и их так называемой благородной цели? Чёрт, хотел бы я быть там, когда мой отец об этом узнает… если узнает, конечно. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вытащить мою Связанную из этой адской дыры задолго до того, как это случится.

В тот момент, как я выясню, действительно ли она формирует гнездовую связь, мы уедем — и Норт Дрейвен ничего, чёрт возьми, не сможет с этим поделать.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

НОКС

Бар переполнен, персонала не хватает, а вонь от посетителей хуже, чем в школьной раздевалке в разгар лета. Даже Грифу было бы непросто пробраться сквозь такое количество умов, пусть даже коллективный уровень мышления тут крайне низок. Толчея и насмешки вокруг меня — яркое свидетельство стремительного упадка нашего сообщества, как только включается стадный инстинкт и капля спиртного попадает в кровь.

Хотя я никогда раньше здесь не был, уже через несколько минут после того, как я сел, всё заведение словно очертило мою границу. Мой стакан остаётся полным, столы вокруг — пустыми, а кабинку, в которой я укрылся с горой бумаг для проверки и материалами для исследования, обходят стороной даже самые пьяные идиоты.

Трое моих созданий держат этот периметр, и, несмотря на их притворную сонливость, ни единого слова протеста не прозвучало.

По крайней мере, я так думал.

Из‑за громкой музыки не слышно, как открывается дверь, но волна беспокойства, прокатывающаяся по толпе с появлением Грифа, вырывает меня из сосредоточенности на работе. Раздражение прокатывается по коже. Я закончил проверку работ несколько часов назад — задачу, от которой с радостью бы отвлёкся, — но мои исследования — совсем другое дело.

От них может зависеть наша жизнь.

Опрокинув стакан, я осушаю его до дна одним глотком, прежде чем встретиться с понимающим взглядом Грифа. В нём нет осуждения, и, пожалуй, это хорошо, что прислали его оценить моё состояние, а не моего брата — эту мокрую тряпку. Если бы кто‑то попытался ограничить моё употребление алкоголя прямо сейчас, я бы позволил Азраэлю оторвать ему ногу.

Где‑то в кампусе есть Целитель, который мог бы залечить такую травму, так что это нельзя было бы считать покушением на убийство. Не то чтобы Норт когда‑либо позволил зайти так далеко — и уж точно не ради себя. Иногда меня охватывает безрассудное желание проверить, насколько далеко я могу его подтолкнуть, прежде чем он сломается, — и это желание накатывает с такой яростью, что я всерьёз задумываюсь об этом.

Он прекрасно об этом знает.

И всё же он стоит рядом со мной.

Глупый человек.

Когда я снова поворачиваюсь к лежащим передо мной бумагам, Гриф издаёт фырканье и выкрикивает:

— Ты собираешься заставить их пропустить меня, или мы будем вести этот разговор при аудитории?

Подняв взгляд с усталым выражением лица, я вижу, что он смотрит на меня с таким же раздражённым видом… только направлен он не на меня. После многих лет — предположительно — неудачных решений, службы в ТакКоманде и навигации в политическом минном поле Совета, я хорошо научился различать такие нюансы. Как доверенное лицо и, честно говоря, единственный Одарённый, которого я когда‑либо подпускал достаточно близко, чтобы назвать другом, он видел всё. И если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что он здесь, чтобы разделить со мной это уныние.

Всплеск дикого торжества или оправдания, который должен был бы меня наполнить, сменяется волной отвращения. Жестокого и неизбежного, оно бурлит глубоко внутри и смешивается с бесчисленными пинтами коричневого спиртного, которые я уже выпил, — до такой степени, что я борюсь с позывом к рвоте. Холодный пот выступает на лбу, и ощущение лишь усиливается, чем внимательнее я его изучаю, потому что моё отвращение, без сомнения, вызвано собственным облегчением от его возвращения к нашим старым ритуалам, а не его, предположительно, жалкими одержимостями.

Я позволил себе сформировать некую привязанность к Норту. Я бы не назвал это родством, или привязанностью, и уж точно не любовью; существо вроде меня не способно на эту ерунду. Это была уступка, сделанная давно, задолго до того, как у меня появилось что‑то стоящее, что можно было ему предложить, когда мне стало ясно, что его верность и ответственность за меня были не только трудностью, которую он на себя взял, — но что я активно и с энтузиазмом врежу его жизни. Я обозначил ему конкретные обстоятельства, при которых я помогу ему, защищу его или отступлю перед конфронтацией по его просьбе — как некую форму компенсации или признания.

Отношения, которые я построил с Грифоном Шором, с самого начала были другим зверем. Норт был убеждён, что мне нужны связи за пределами моих теней и него, независимо от моего собственного мнения. Когда мой терапевт согласился с ним, стало ясно, что моя жизнь станет ещё более ограниченной и контролируемой, если я не подстроюсь под часть их прихотей, якобы соответствующих моему благополучию. Происходя из семьи Высшего Уровня, но находясь на периферии сообщества, он был достаточно умён и сообразителен, чтобы не отставать от меня. Его беспрецедентный Дар сопровождался непочтительным отношением — благодаря его пожизненной способности прочёсывать умы, словно это были его личные песочницы, — и он никогда особо не переживал о том, что правильно делать — по крайней мере, не по стандартам сообщества. У него есть моральная черта, и он её придерживается; она не так уж далека от моей. С самого начала он был единственным подходящим кандидатом, и до того, как девушку притащили обратно сюда, мы никогда не ссорились. Фактически, мы почти никогда не расходились во мнениях. Всё в основе наших отношений было построено на долговечность: клинически, контролируемо и без какой‑либо бесполезной легкомысленной конструкции вроде дружбы, вброшенной в смесь.