Её тело тоже слегка наклоняется ко мне, будто она не может не потянуться ко мне, и мне хочется ликовать.

Маленькие шаги.

Она боится Связи, боится, что её Дар станет сильнее, боится связей, которые могут привести Дэвиса к ней снова. Мы построили прочный фундамент вместе, благодаря расстоянию между нами. Теперь мне нужно доказать ей свою ценность, и этого не случится, если я брошусь к ней в ту же секунду, как увижу. Мне нужно не просто уважать её границы, но яростно защищать их вместе с ней.

Держать других Связанных подальше от неё, может, и не инстинктивно, но я сделаю это с чёртовым удовольствием — ради неё.

Когда она замирает на мгновение дольше, чем я, триумф наполняет мою грудь, пока я не начинаю глупо улыбаться ей, когда наши взгляды наконец встречаются, и она почти встряхивается, выходя из оцепенения.

— Ну, чёрт возьми! В жизни ты выглядишь ещё лучше, и, скажу тебе, я был чертовски впечатлён твоей фотографией, — растягиваю я слова, потому что, может, я и не готов давить на её границы, но и не собираюсь терять ту игру флирта, которую так усердно выстраивал с ней.

Она фыркает в ответ, бросая на меня взгляд, который мгновенно разжигает во мне огонь, который я никогда не захочу потушить:

— Ты мог бы позвонить заранее и предупредить, что придёшь! На мне йога‑штаны, чёрт возьми! Я могла бы хотя бы попытаться выглядеть симпатично.

Она больше чем симпатична — она настоящая сирена, даже во всех этих слоях одежды. И я хочу вытащить её из этой змеиной ямы, прежде чем кто‑то из этих подонков сделает что‑нибудь глупое — например, позвонит Дрейвену, чтобы тот прервал нас. Каждая девушка, которую я когда‑либо знал, находила мои габариты пугающими, даже не зная, какой у меня Дар, но моя Связанная явно — нет. Когда она запрокидывает голову, чтобы удержать мой взгляд, не кажется, что она смотрит на меня снизу вверх.

Мы равны во всех смыслах, идеально подходим друг другу. И когда я подхожу к ней ближе, оттесняя обратно в комнату подальше от множества любопытных глаз, наблюдающих за нами, она лишь ещё сильнее наклоняется ко мне.

Чёрт, я никогда не хочу забывать это чувство.

Я поддерживаю её шутливый тон с многообещающей ухмылкой:

— Если это не твоё «симпатично», то не думаю, что готов к настоящему варианту.

Осторожно беру её за бёдра, чтобы отвести обратно в комнату — это единственное безопасное место, куда можно положить руки, учитывая, как она жестикулирует. Лёгкий вздох, который она издаёт, врезается в мою душу.

Она наклоняется, чтобы поднять сумку с пола, будто пытается привести мысли в порядок, и я жду ровно столько, сколько нужно, чтобы она выпрямилась, — а затем забираю сумку и перекидываю через плечо. Движение получается плавным, вовсе не неловким, несмотря на то, как она смущается. Но я уже решил, как буду с ней обращаться, и не отступлю.

Разве что она попросит — и только если это будет нужно ей самой. С того момента, как я впервые заговорил с ней по телефону, все её возражения сводились к тому, что она доставляет мне и другим её Связанным неудобства. Это не просто неверно — это даже невозможно, а если бы и было возможно, ничего бы не изменилось. Я хочу, чтобы она доставляла мне неудобства. Хочу быть тем Связанным, к которому она обращается по любому поводу, тем Связанным, которому она доверяет свои сильные и слабые стороны. Хочу быть тем, кто скажет ей: «Я жажду всего этого» — и хочу, чтобы она знала: это правда, такая же несомненная, как восход солнца по утрам… потому что это так и есть.

Вот почему двигаться в её темпе — это не то, что я делаю скрепя сердце или уступаю в надежде, что она меня за это вознаградит или что‑то столь же мерзкое. Это единственный путь вперёд для Группы Связанного, которую я хочу создать. Независимо от того, буду ли я её единственным Связаннымили нет.

— Я могу сама это нести, знаешь, — говорит она, краснея и не решаясь встретиться со мной взглядом.

Впервые она ведёт себя со мной смущённо, и мне хочется кого‑нибудь убить. Чёрт, мне хочется забить остальных её Связанных голыми руками до смерти — и меня по‑настоящему задевает мысль, что я должен делить эту идеальную девушку с кучей высокомерных, эгоистичных подонков, которые не поставят её на первое место, даже если от этого будут зависеть наши жизни. Это невыносимо.

С лёгким, нарочитым весельем — которого я совсем не чувствую, но твёрдо намерен продемонстрировать ради её комфорта, — я усмехаюсь и пожимаю плечами:

— Да, но сегодня ты позволишь это сделать мне. Я вроде как надеялся, что мы проведём день здесь, чтобы ты могла узнать меня получше. Но если ты настаиваешь на том, чтобы пойти куда‑то, тогда позволь мне немного позаботиться о тебе.

Её румянец становится ярче, и она отводит взгляд:

— Мне нельзя пропускать занятия. Из‑за GPS‑трекера Норт узнает, и он лично придёт сюда, чтобы меня наказать.

Даже её прерывистый голос не может отвлечь меня от яростной реакции — и, как и другие границы, которые она чётко обозначила, это тоже моя граница.

Никто не будет так обращаться с моей Связанной. Точка. Ни я, ни Норт Дрейвен, ни один чёртов Одарённый, когда‑либо ходивший по этой земле.

— Да, я скоро это исправлю для нас обоих. Может, Норт и входит в Совет на этой стороне страны, но моя семья контролирует Совет на Восточном побережье. Если он будет вести себя как подонок, я заберу тебя с собой домой, а они могут гнить здесь, насколько мне не всё равно.

Дрожь пробегает по её телу, её рот на секунду приоткрывается, словно приглашая, прежде чем она успевает ответить:

— Если бы я думала, что мы можем это провернуть, я бы полностью согласилась. Но у меня такое чувство, что Норт Дрейвен никогда не опускается до компромиссов.

Будь я проклят, но я не могу удержаться: убираю волосы с её лица и целую в щёку.

— Солнышко, мне наплевать, чего хочет Норт Дрейвен. Если он встанет у меня на пути или расстроит тебя, я его хорошенько проучу.

Она замирает от моей близости, но когда я отстраняюсь, она покачивается на ногах, будто отчаянно хочет сохранить связь между нами, — хотя явно пытается найти безопасный способ дистанцироваться из‑за своих страхов. Её страхи мне уже хорошо известны, и именно поэтому я отстраняюсь без малейших колебаний или разочарования. Но есть ещё неописуемая эйфория, которая почти опьяняет меня, когда я понимаю: она инстинктивно пытается вернуть мои губы к своей коже. Чёрт, наблюдая, как её ресницы трепещут на раскрасневшихся щеках, почти тая от такого крошечного жеста, я мог бы умереть прямо сейчас у её ног и знать, что мои убеждения насчёт моей любимой Связанной — не просто фантазия, в которую так отчаянно пыталась меня убедить мама.

Встряхнувшись, будто выходя из оцепенения, она быстро смотрит на меня, затем отводит взгляд, и её голос звучит чуть прерывисто:

— Нам стоит идти на занятие. Я не хочу отставать.

Я протягиваю ей руку, уже приготовившись к ответу, если она откажет мне, и почти бью кулаком в воздух, когда она просто вплетает свои пальцы в мои. Она спокойна и уверена, даже когда мы вместе выходим из комнаты, и доверяет мне, что я не стану выдвигать новых требований.

Затем всё это прекрасное спокойствие испаряется в воздухе, и насилие снова овладевает мной.

Я мгновенно узнаю Шифтера, идущего к нам, но даже если бы я никогда его раньше не видел, я бы понял, что он — ещё один Связанный, привязанный к моей Центральной. Мои Узы реагируют на его появление, но не на него самого: они чувствует скорбный стон внутри моей Связанной, то, как она ломается внутри из‑за этого проклятого идиота, и реагирует на её боль. Я хочу утешить её, унять эту агонию, выбить жизнь из Габриэля Ардерна за то, что он так слеп к её нуждам.

Я не могу этого сделать, но когда его взгляд падает на наши сплетённые руки, я вижу, насколько легко этого простака прочитать. Чёрт, боль и кипящая ревность выплескиваются из него и ударяют в меня, как волна. Вокруг нас начинают перешёптываться, и я обращаю достаточно внимания, чтобы понять: может, он и золотой мальчик кампуса, но его Группа Связанного сделала его мишенью для их недоверия и страхов.

Может, я и не могу ударить его, но я могу причинить ему куда большую боль — и я никогда не претендовал на звание «более благородного человека». Нет. Я с радостью получу билет в ад прямо сейчас, лишь бы сбить его с этого маленького пьедестала жалости к себе.

Мягко сжимая руку моей Связанной в знак поддержки, я пристально смотрю на этого ревнивого подонка и наклоняюсь, чтобы прошептать Оли на ухо:

— Запри дверь, солнышко.

Даже при оценивающем взгляде он воспринимает её почтение ко мне как пулевое ранение в грудь. Пока она отворачивается, возится с ключами, он слишком поглощён болью, чтобы осознать, сколько свидетелей видят, как он спотыкается.

Я ухмыляюсь.

Он теряет рассудок.

Моя Связанная мгновенно напрягается от рыка, который он издаёт, и, боже, в любой другой ситуации все ставки были бы сняты. Я оторвал бы ему голову с плеч и наслаждался тёплым душем из его крови. Шифтеры — самые приятные противники для драки, потому что они никогда не видят меня идущим. Они — не более чем безмозглые животные, и маниакальная ярость, уже заполняющая его глаза, говорит мне всё, что нужно знать.

С насмешливым смешком я растягиваю слова:

— У Оли сегодня нет нужды в её надутом тюремщике, Ардерн, так что проваливай.

Как по часам, сияние Шифта загорается в его глазах, но прежде чем я успеваю позлорадствовать или поддразнить его ещё сильнее, моя Связанная резко вдыхает. Это определённо не страх — по крайней мере, не за свою безопасность. Скорее, она знает, что последствия этой стычки будут серьёзными, и именно этого она боится. Я ненавижу их всех, но знаю, что во всём виноват Норт Дрейвен. Этот подонок может подавиться своим самомнением, насколько мне не всё равно.

Прежде чем я успеваю заверить её, что не позволю ничего с ней случиться, Ардерн рычит в ответ:

— Не указывай мне, что я могу и не могу делать со своей Связанной, Бэссинджер.

Оли почти дрожит, поэтому я обнимаю её за плечи и прижимаю к себе — так близко, как только могу, не нарушая границ, которые она обозначила всего несколько минут назад.

Она не напрягается, не отталкивает меня, не издаёт ни звука протеста.

Он почти взрывается изнутри.

Я дёргаю чеку гранаты — последний толчок с обрыва, чтобы его неуверенность поглотила его, вбивая в головы новую реальность, с которой они все теперь сталкиваются: я здесь, чтобы защитить мою Связанную от них всех.

— Никому не нужен надутый придурок, плетущийся за ними, так что уходи, Ардерн. Сделай это, пока я тебя не заставил. Ты действительно не хочешь, чтобы я тебя заставлял.

***

Мой первый день с моей Связанной — просто идеален.

Ничто не омрачает восторга от того, что я рядом с ней и впервые ощущаю вкус нашей будущей жизни. Ни присутствие Ардерна, словно мокрая тряпка, ни тупое разглядывание нас другими студентами, ни даже шквал подозрительных взглядов со стороны солдат ТакКоманды Дрейвена. Несмотря на то что я всё это замечаю, мой восторг остаётся нетронутым.

Так продолжается до тех пор, пока я не провожаю мою Связанную обратно в её комнату в общежитии и наконец‑то не нахожу минутку, чтобы как следует оглядеть это место.

Это чёртова лачуга.

Если не считать физического насилия, я никогда не видел столь отвратительного проявления пренебрежения к Связанной — и это исходит от так называемого добропорядочного члена Совета.

Кровать крошечная, отчётливо видны острые концы пружин матраса, а кроме небольшой стопки аккуратно сложенной одежды комната совершенно пуста. У неё ничего нет.

— Как, чёрт возьми, я не заметил, насколько всё плохо, ещё утром? Собирай сумку, Оли. Ты переезжаешь ко мне.

Звук, который она издаёт, похож на нервный всхлип, замаскированный под смех:

— Я не могу этого сделать! Меня поселили сюда по решению Совета, они за это платят. У меня нет ни денег, ничего. Мне не разрешат устроиться на работу.

Категорически нет.

Я должен вытащить её отсюда. Прямо сейчас. Чёрт, я должен сжечь это здание дотла за то, что оно посмело так обращаться с моей идеальной Связанной.

— Собирай сумку. Похоже, они и так не дали тебе здесь почти ничего, так что всё поместится в твой спортивный мешок. Ты едешь со мной сейчас, а с Советом я разберусь, если у них будут вопросы. Ты моя Связанная, я о тебе позабочусь.

Её щёки мгновенно заливает стыд:

— Тебе не нужно этого делать, я могу о себе позаботиться. Ну, могла бы, если бы Норт разрешил мне работать. Мне как‑то… скучно сидеть здесь целыми днями.

Я отказываюсь позволять себе чувствовать хоть малейший укол отторжения из‑за её слов, потому что исходящая от неё тоска заставляет мою кровь кипеть в венах. Это не Центральная, которая не доверяет своему Связанному заботиться о ней, — это девушка, которую унизили опьянённые властью подонки, которые должны были её защищать и ставить выше всего, но позволили собственной гордыне встать на пути.

Если бы её благополучие, счастье и жизнь не зависели от их выживания, я бы их всех убил.

Подхватив её под локоть, я веду её к этому кошмару, на котором ей приходится спать. Почти невозможно сдержать импульсивное желание перекинуть её через плечо и унести из этого места, поэтому я убеждаю себя: если я успокаиваю её и предельно нежен с ней, одновременно физически побуждая к действию, это нельзя считать тактикой контроля.

Я почти сам в это верю.

— Собирай вещи. Мы разберёмся, как устроить тебя на работу позже, когда ты будешь подальше от этой дыры. Для меня будет честью заботиться о тебе, пока ты встаёшь на ноги, Оли. Разве ты не сделала бы то же самое для меня?

Её ответ мгновенный, твёрдый и именно то, что я всегда хотел услышать:

— Ну конечно, но другие разозлятся из‑за того, что ты это делаешь, и… я не могу установить Связь с тобой. И не могу объяснить почему. Это полный бардак.