Она ужасна.

Во‑первых, она крошечная — даже по меркам, далёким от стандартов Бэссинджер, — и всё в ней такое же маленькое. На диване невозможно вытянуться, в холодильнике едва помещается еды на один день, а чтобы пройти в дверные проёмы, приходится пригибаться. Кровать размера «королевский калифорнийский» — единственное, что подходит мне по размеру, — имеет самый неудобный матрас из всех, на которых я когда‑либо спал.

Серьёзно, даже в общежитиях Баселла кровати лучше.

Не хочу думать о том, откуда я точно это знаю.

Проблема в том, что это также единственная меблированная квартира в пешей доступности от колледжа и общежития моей Связанной — так что пока придётся обойтись этим. Если бы у меня было больше времени, я бы выкинул эту мебель и начал с нуля, но я не готов провести здесь ни единого дня, не попытавшись найти мою Связанную. Чёрт, я планирую проводить с ней каждую свободную минуту, держаться рядом, если она позволит. Так что, если повезёт, мне вообще не придётся спать в этой кровати — но на всякий случай я закажу новый матрас с доставкой.

Меньше чем за двадцать минут я осматриваю квартиру, решаю, что ненавижу её, понимаю, что ничего не могу с этим поделать, разгружаю машину и снова отправляюсь на поиски моей Связанной. Я почти дрожу от предвкушения, когда заезжаю на парковку. Здание старое, но солидное, в хорошем состоянии — впрочем, здесь это норма. Фонд семьи Дрейвен владеет всем городом.

Каждым зданием. Большинством предприятий тоже, а те немногие, что остаются независимыми, всё равно арендуют помещения у Фонда. Влияние этой семьи на сообщество Западного побережья настолько велико, что мой отец может только мечтать о таком контроле.

Позиция Норта Дрейвена в совете — иллюзия: он держит власть в своих руках.

Это делает отношение моей Связанной к нему ещё более приятным: знать, что её не впечатляет эта благожелательная маска, которую он на себя надевает. Насколько я понимаю, между Дрейвеном и Сайласом Дэвисом не так уж много различий — только Дрейвен доволен той частью сообщества, которой правит, а Дэвис — нет. Он хочет большего, всего сразу, хочет стать вершиной величия Одарённых, которого никто не сможет коснуться, и хочет полностью истребить неодарённых.

У меня нет сомнений: если бы Норт Дрейвен смог уничтожить Сопротивление, он бы перешёл к следующей большой угрозе. Такие люди, как он, никогда надолго не бывают довольны, а маска «защитника» — просто самая удобная из тех, что он может носить. Уверен, он каждую ночь убеждает себя, что он праведник и хороший человек.

Таких не бывает.

В тот момент, когда я глушу двигатель, я выхожу из машины и запираю её, прежде чем дать себе снова передумать насчёт этой первой встречи. Возможно, я хочу произвести впечатление на мою Связанную и показать ей лучшую версию себя, но я всё равно хочу быть искренним. Нет ничего хорошего в том, чтобы притворяться кем‑то другим — только предательство, когда я ошибусь, и она узнает, что в то время как она — буквальное воплощение совершенства на земле, я… не такой. Но я стану таким для неё. Я сделаю всё, чёрт возьми, что потребуется, чтобы стать всем, чего она когда‑либо хотела и в чём нуждалась в Связанном.

Достаточно сделать три шага в общежитие, которое этот подонок Дрейвен выбрал для неё, чтобы понять: это кишащая ядом яма с ядовитыми языками, с которой я слишком хорошо знаком.

Девушки Высшего Уровня, воспитанные с убеждением в собственном превосходстве, смотрят свысока на всех вокруг, независимо от того, каким Даром те обладают.

Пока я иду по коридору и полностью игнорирую их заинтересованные взгляды, среди них нет ни одного Дара, достойного внимания.

Если бы они только знали, что сейчас поливают грязью Душереза.

Если бы они только знали, насколько безграничной оказалась её сила.

Если бы моя Связанная могла убить их всех вместо того, чтобы позволять им так говорить, но риск слишком велик.

Полагаю, я доказательство того, что даже освобождение от пропаганды Сопротивления автоматически не делает меня хорошим человеком: ценность их жизней в моём сознании по‑прежнему равна нулю. В тот момент, когда они заговорили о моей Связанной, их право дышать аннулировалось. Им стоит считать себя счастливчиками, что я не хочу, чтобы наша первая встреча с моей Связанной произошла посреди убийства её однокурсников.

Хотя, судя по тому, что я знаю о её Узах, она, вероятно, насладилась бы этим.

Отвлекаясь от того, как мои собственные Узы вспыхнули внутри меня одновременно от жажды насилия и нетерпеливого предвкушения встречи с моей Связанной, я достаю телефон, чтобы быстро отправить электронное письмо администрации, сообщая, что я на кампусе, что переведусь на те же занятия, что и моя Связанная, и начну сегодня же. Никаких просьб, никаких любезностей, никакого пресмыкания перед этим ублюдком Дрейвеном.

Я даже не успеваю подняться на первый лестничный пролёт, как мой телефон звонит.

Я игнорирую первый звонок, затем жду, пока он почти перенаправится на голосовую почту, прежде чем наконец отвечаю на второй.

— Бэссинджер. Я был удивлён, что вы отказались контактировать с администрацией по поводу перевода сюда, когда мы нашли нашу Связанную. Я подозревал, что вы в конце концов передумаете, но должен признать, не ожидал, что вы просто появитесь у нас на пороге.

К чёрту его и его жалкие попытки вернуть контроль — это не сработает. Я слышу раздражение в его голосе, как бы сильно он ни пытался его скрыть. Может, он прочитал какой‑то небольшой файл, составленный одним из его подчинённых, с моим именем на обложке, и сделал вывод о том, кто я такой, но он понятия не имеет, с кем на самом деле имеет дело. Меня воспитала Нейро в яме, полной извивающихся змей, где одно неверное движение могло погубить нашу семью. Я сходился лицом к лицу с отцом и его карательными отрядами, переигрывал их всех, и они даже не подозревали, что мы вообще были на поле. Я обманул Афину Бэссинджер барьером в своём разуме, который защищал мою Связанную каждой каплей силы, которой я обладал, и даже больше. Он не имеет ни малейшего представления о том, на что я способен.

Я позволяю ухмылке скользнуть в моём голосе, глядя на камеру безопасности, установленную на лестничной клетке. Не знаю, кто её мониторит, но не сомневаюсь, что Дрейвен будет смотреть её — если не прямо сейчас, то скоро, — и будь я проклят, если когда‑нибудь дам ему повод подумать, что я проявляю учтивость за счёт моей Связанной.

Оли была вынуждена уступать ему во всём, но это заканчивается прямо здесь, прямо сейчас, потому что давно известно: только Бэссинджер может превзойти Дрейвена в эгоизме. Я в восторге от того, что веду эту войну ради моей Связанной, и я играю, чтобы выиграть.

— Кулак, сжатый вокруг горла Совета Западного побережья, и бумажная корона, которую вы сами себе вручили, не означают, что вы властвуете надо мной, Дрейвен. Если бы я когда‑нибудь доверял вам заботу о моей Связанной, то был бы глубоко разочарован вашими действиями. Хорошо, что я вижу вашу маленькую маску насквозь.

Тишина, которая следует в ответ, великолепна, и я жалею, что моя Связанная не разделяет со мной этот момент. Она всего в нескольких футах от меня, в своей комнате, — дойти до неё несложно, — но нет ни единого шанса, что я испорчу нашу первую встречу высокомерными требованиями и мелочными играми этого подонка. Позже я всё ей объясню, обернув воспоминание в красивую ленточку, чтобы подарить ей, когда ей понадобится подтверждение, что моя преданность всегда была и всегда будет принадлежать только ей.

К чёрту всех остальных.

Я чувствую его нерешительность на том конце провода — так, как это должно быть невозможно для человека, которого я видел лично лишь раз и с которым обменялся тремя текстовыми сообщениями. Все они были написаны на защитном языке формальностей семей Высшего Уровня, а потом — на языке юристов, когда я не подчинился сразу.

Во всех своих исследованиях я фокусировался только на моей Связанной и на том, что на неё влияет. Так что, хотя я отлично знаю, какие предупреждающие знаки искать в других Связанных, я никогда не вникал во взаимосвязи между остальными Связанными в Группе. Мне на них наплевать, и так будет всегда. И даже если бы они не начали эту кампанию неуважения, боли и стыда в отношении моей Связанной, мне всё равно было бы на них наплевать.

Мне не нужны друзья. Мне нужна она.

Но то, как я могу читать этого подонка, словно книгу, даже когда наша единственная связь — телефонный разговор, кажется… лишним. Большим, чем должно быть. Близостью, которой у меня не должно быть и которую я определённо не хочу — если только моя Связанная во мне не нуждается.

Моя неизменная черта — чёткая граница.

Его ответ, когда он наконец приходит, ровный, выверенный, будто он готовился к задаче «управлять Бэссинджером» с тех пор, как тот тест на кровь связал нас вместе:

— Хотя я понимаю побуждения, движущие вашими действиями, университет Дрейвена — лучший вуз для Одарённых в стране и стабильно входит в тройку лучших в мире. Как минимум ваше предположение о переводе сюда наивно и ошибочно. Набор закрыт, все группы заполнены, и я сомневаюсь, что вы подпишете договор о поведении студента.

Я смотрю прямо в камеру, а ухмылка на моём лице становится шире:

— Согласно Закону о Центральных Связанных 1891 года, запрещено изолировать Центральную Связанную в личных целях для любого Связанного из крупной Группы. Поправка 1942 года запрещает задерживать Центральную Связанную и ограничивать её передвижения без единогласно принятого Советом постановления. И, моя личная любимая, поправка 1987 года гласит, что запрещено вести наблюдение за Центральной Связанной без её явного и постоянного согласия — будь то средствами Одарённых или обычными технологиями. Ваш дед подписал этот закон, не так ли? Вы, должно быть, в ярости.

Клянусь жизнью моей Связанной: резкий вдох, который он делает, ударяет по моей крови, как порция чистой эйфории — кайф лучше, чем от любого наркотика. Я делаю паузу ровно настолько, чтобы он осознал сказанное, прежде чем продолжить:

— Вы не думали, что я знаю её права, да? Вероятно, вы не думали, что меня это волнует. Но позвольте мне выразиться предельно ясно, Дрейвен: моя Связанная — самая важная Одарённая, не только для меня, но и для всего сообщества. И если вы продолжите в том же духе и будете причинять ей боль, вы пересмотрите своё представление о том, что самое худшее может с вами случиться. Действия Сопротивления жестоки, но они ничто по сравнению с тем, что я сделаю ради этой Связанной. Слышите меня? Вы слишком заняты заботой о своей репутации, чтобы быть тем Связанным, в котором она нуждается. Но мне наплевать, что вы думаете обо мне, о моей семье, о сообществе и о любом чёртовом Одарённом, который когда‑либо жил.

Он фыркает:

— Она сбежала…

Я перебиваю его, хорошо подготовившись к этому аргументу:

— От вас. Я знаю, что это были вы, потому что она видела все наши имена и оставалась на месте. Она ушла только тогда, когда медсестры сказали ей, что вы уже в пути. Думаете, я не просмотрел эти записи с камер столько раз, что у меня чуть глаза не лопнули? Это ваша вина, Дрейвен. Это ваше проклятие, которое я был вынужден нести, и теперь этому конец. Я буду на её занятиях сегодня и буду продолжать их посещать, пока она сама не решит остановиться.

Ложь, но правду я должен говорить только ей. Однажды я расскажу ей обо всём этом разговоре и о том, почему я так поступил. Если она разозлится или расстроится из‑за этого, я заплачу цену десятикратно. Сейчас же моя Связанная нуждается в моей защите от этих подонков.

Опять же, я не знаю как, но эта ложь попадает в него точно в цель и наносит куда больший урон, чем я ожидал, — но это ощущается лишь как бонус. Он заслуживает гораздо, гораздо худшего.

Я тихо смеюсь, и в каждом слове сквозит насмешка:

— Единственное мнение, которое имеет значение, — её… Или вы хотите сказать, что игнорируете права Центральных Связанных? Интересно. Интересно, как вы оправдаетесь после того, как я расскажу всему сообществу Одарённых о ваших угрозах в адрес вашей же Связанной. Яблоко недалеко падает от гнилого дерева, не так ли?

Наконец он снова обретает голос, но на этот раз ярость обнажена и растёт с каждым слогом:

— Если что‑то здесь и интересно, так это ваш выбор слов, а вы даже этого не видите. Гнилое дерево всё равно пустило корни и выросло во что‑то благородное и питательное, лишь затем увянув при неблагоприятных обстоятельствах. Я бы никогда не счёл родословную Бэссинджер чем‑то питательным. Насколько я вижу, Афина — не единственный инвазивный паразит…

Удовлетворённый тем, что вывел его из себя, я вешаю трубку и перевожу телефон в беззвучный режим, прежде чем сунуть его в карман — туда, где он и все заботы Дрейвена могут умереть, насколько мне не всё равно.

А затем, что важнее всего, я стучу в дверь комнаты общежития Олеандр Фэллоуз.

Приглушённые звуки её движений пробиваются сквозь прочную дверь на минуту, прежде чем звуки отодвигаемых засовов наполняют меня облегчением. Не только потому, что она здесь и впускает меня, но и потому, что у неё есть эта дополнительная защита, чтобы оставаться в безопасности. Может, у Дрейвена здесь ползают его ТакКоманды, но я знаю, на что способно Сопротивление… И я не доверяю никому охранять мою Связанную, кроме себя.

Затем дверь открывается — и всё, кроме моей Связанной, перестаёт существовать.

Её волосы в реальности ещё светлее, почти светящиеся белым. Её глаза — захватывающе голубые, ясные и чуть расширенные, пока она осматривает меня, а идеальные очертания её губ почти не дают оторвать от них взгляд.

Боже, она чертовски прекрасна — и она моя.

Я ожидал подобной реакции, когда наконец встану перед ней, но ощущать это — совсем другое. Волнение в крови, тяга моих Уз, отчаянно тянущихся к ней, — нет ни единой клетки в моём теле, которая не была бы притянута к ней.