Именно так мои собственные барьеры стали такими крепкими.

Не обращая внимания на полный хаос, творящийся у меня в голове, Иван бросает на меня последний раздражённый взгляд, прежде чем отступить в сторону, дёргая головой в сторону бездомного вида мужчины, чтобы и тот сдвинулся с места. То, как они мгновенно смирились, запуганные одним лишь появлением этого Одарённого, в любой другой день заставило бы меня рассмеяться им в лицо.

Но не сегодня.

Не тогда, когда на кону мой побег к моей Связанной, потому что если это не сработает, я не смогу пойти к ней, не рискуя привести к ней отца и Сайласа Дэвиса, а я никогда этого не допущу.

Максим выходит из офиса, но не сразу обращает на меня внимание и даже не смотрит на меня. Вместо этого он жестом велит остальным оставить нас, плотно закрывая за ними дверь, пока мы не остаёмся вдвоём. Когда он наконец поднимает на меня взгляд, это не осторожный осмотр, как у остальных. Он просто смотрит на меня и ждёт.

Я не могу не пялиться на него в ответ, как идиот.

На целый фут ниже меня, он худее, чем я, в его фигуре совсем нет мышц, и всё же ни у кого не возникнет мысли, что ему не хватает присутствия. Словно его Дар стоит в комнате вместе с нами, несмотря на то, что его глаза едва светятся. Моя мама тоже овладела этим навыком, выработав порог чувствительности, чтобы её глаза больше не светились, когда она использует низкий уровень силы. Она может заставить умы вокруг себя верить, что её манипуляции — это правда, и без явного признака действия её Дара никто ничего не подозревает.

Интересно, она научилась этому у него или он у неё? Максим одного возраста с моей мамой, они вместе учились в Баселле, и впервые я услышал его имя от неё.

Она бы упала замертво на месте, если бы узнала, что я стою здесь с ним.

— Полагаю, ты горишь желанием покончить с этим и отправиться в путь, но я должен предупредить тебя… то, о чём ты просишь, нельзя воспринимать легкомысленно. Мой Дар может показаться таким же, как у любого другого Нейро, может, чуть сильнее, но это далеко не так.

Я качаю головой:

— Я никогда так не думал. Я искал именно тебя, я знаю, о чём прошу, так что избавь меня от предупреждений. Они мне не нужны.

Его брови слегка сдвигаются, челюсть напрягается:

— Обычно мне всё равно, но ты слишком похож на свою мать, я ничего не могу с собой поделать.

Этот человек, должно быть, слеп — я совсем не похож на маму.

Даже не произнеся ни слова, мой ответ, должно быть, написан у меня на лице, потому что он качает головой:

— В тебе всё от Эрин; не будь настолько поверхностным, чтобы думать, будто лицо Алана полностью вытеснило её. Послушай меня, мальчик, и подумай получше. То, что я делаю, — это не внедрение чего‑то в чей‑то разум, как это делает Эрин. Представь это как извлечение из разума, рану, которую прижигают, пока не останется только шрам. Там, где Эрин создаёт, я разрушаю. Её Дар плетёт, а я вырезаю дыры в этом гобелене, не заботясь о рисунке.

Он замолкает на секунду и смотрит на меня уже по‑настоящему, прежде чем продолжить, и тон его становится смиренным, словно у него закончились причины уговаривать меня отказаться:

— Когда это будет сделано, пути назад не будет, Бэссинджер. Ты это понимаешь, верно? Если у тебя закончатся деньги или связи в твоём маленьком приключении… тем хуже.

Я смотрю на него, не дрогнув и будучи уверенным. В конце концов, его губы сжимаются, и он твёрдо кивает. Затем его глаза начинают ярко светиться, сила его Дара подобна физической волне, которая вырывается из него и ударяет в меня, как стена.

Он даже не направляет её на меня или кого‑либо поблизости, и всё же я чувствую силу настолько интенсивно, что она потрясает меня до глубины души.

Я почти теряю сознание, но всё заканчивается меньше чем за минуту.

Во мне ничего не изменилось, но моя рука непроизвольно поднимается и прижимается к виску, словно это мой мозг был перемешан, а не три десятка других. Глаза Максима снова приобретают спокойный карий цвет, с которого они начинали, и, кроме того, что морщины на его лице кажутся глубже, а тёмные круги под глазами — темнее, в нём тоже нет особых изменений. Ничего, что говорило бы о том, что он только что совершил преступление, которое любой член нашего сообщества, независимо от того, на какой стороне линии Сопротивления он стоит, классифицировал бы как акт террора.

Это явно не первый раз, когда он это делает.

Он достаёт из кармана пачку сигарет и зажигает одну, его рука не дрожит:

— Было бы намного проще для нас обоих, если бы ты немного опустил свои барьеры. Я бы вдвое снизил цену, не то чтобы тебе это было нужно, я уверен. Если хочешь, чтобы работа была сделана как следует, ты всё ещё можешь это сделать, и я позабочусь о том, чтобы весь город забыл, что ты когда‑либо существовал.

Его глаза снова начинают светиться, но на этот раз постепенно, так что я едва замечаю начало. Прежде чем я осознаю, что происходит, они снова ярко сияют — неестественный белый цвет, невозможно точно сказать, на чём он сосредоточен, но я каким‑то образом точно знаю, что у него всё моё внимание, каждый пронзительный дюйм его.

Медленная, уговаривающая ухмылка растягивается на его губах, голос странно успокаивает мои абсолютно измотанные нервы:

— Ты уже знаешь мою репутацию, Бэссинджер, — я лучший из лучших. Ты можешь мне в этом доверять.

Мои Узы отшатываются в груди, дёргает за конечности — почти невозможно это игнорировать, она словно пытается увеличить дистанцию между нами. Ясность обрушивается на меня, как ведро ледяной воды на голову: он всё ещё пытается пробиться сквозь мои защиты, только теперь пытается склонить меня на свою сторону, вкладывая в это столько силы, что мои Узы реагируют на воздействие.

Это пугает меня ещё сильнее, потому что Узы так не реагируют.

Узы, обладающие собственным самосознанием и внутренними побуждениями, отделёнными от самих Одарённых, — не просто редкость, это неслыханно. Файлы, которые Сайлас Дэвис хранил о моей Связанной, были не просто записями о мерзких экспериментах, которым он её подвергал, а попытками выяснить, как вообще получилось, что у неё такие Узы. Эволюция, аномалия или что‑то совершенно иное?

Холод пробегает по спине, пока кровь не стынет в жилах: у одних Уз есть такие свойства, и если он проникнут в мой разум, он узнает всё об Олеандр Фэллоуз и о живущих в ней пустоглазых Уз, способной убить сотни людей в мгновение ока, не истощаясь при этом.

Ухмылка, которую я надеваю на лицо, могла бы соперничать с отцовской, и на этот раз мысль об этом меня не тошнит.

— Ты получил свои деньги. Забудь, что когда‑либо видел меня здесь, иначе с тобой разберутся — так же, как с остальными прихвостнями, выходящими за рамки дозволенного.

Его губы кривятся — ненависть к моему отцу выплёскивается во всей силе, — но его ответ едва не разрывает мой мозг:

— Ты мог бы быть моим, знаешь? Твоя мать когда‑то любила меня — больше, чем когда‑либо любила того мерзавца, которого ты называешь отцом. Он украл вас обоих у меня. Я бы отдал жизнь, чтобы сломать этого подонка раз и навсегда. Дай мне то, что мне нужно, и тебе больше никогда не придётся его видеть — я об этом позабочусь.

Может, он и украл мою маму, но нет никаких сомнений в том, кто мой отец, какие бы иллюзии ни питал Максим. Что бы он ни говорил и ни думал, я практически двойник своего отца. Мама считает, что моя одержимость татуировками — просто способ досадить ей и образу идеальной семьи Высшего Уровня, но в тот момент, когда я понял, что могу отдалиться от образа этого человека, я не смог удержаться.

Я бы покрыл татуировками всё лицо, если бы нашёл что‑то, что мне достаточно понравится… и когда буду уверен, что моя Связанная не будет против. Так же, как я буду жаждать её, независимо от того, как она решит себя преподнести, я отчаянно жажду её одобрения. В какой‑то альтернативной вселенной, возможно, я стыдился бы этой неукротимой отчаянности, но она — моя Связанная, и я отказываюсь быть хоть сколько‑нибудь похожим на Алана Бэссинджера.

Для меня нет ничего важнее Оли.

Вместо того чтобы оглянуться на него или поддаться его жалкой истории, я иду обратно к машине, не показывая, что вообще услышал его слова. Даже когда он снова окликает меня — голос злее, а нить силы настойчивее, — я игнорирую всё это. Он ничего не может мне сделать, у него нет способа одолеть меня: мои барьеры только что доказали, что они прочнее его способностей, как бы я ни был потрясён.

Ему остаётся лишь смотреть, как я ухожу.

Я жду, пока не вернусь на дорогу, прежде чем достать телефон. Голос мамы звучит пронзительно, как только соединение устанавливается:

— Что ты наделал? Глупый, глупый мальчик… зачем ты вообще пошёл к Максиму?! Ты…

Я усмехаюсь, растягивая слова — тон, который, я знаю, она ненавидит:

— Он сказал, что никто не запомнит обо мне достаточно, чтобы сильно интересоваться моим местонахождением, — и всё же вот ты, звонишь мне, чтобы отругать. Может, я развернусь и потребую возврата денег.

Я не упоминаю, что он сказал мне: мама запомнит достаточно, чтобы знать, что произошло. Всех остальных было бы легко отсечь — семейные связи, значимость меня, будущее и планы, которые они все строили для наследника Бэссинджер, — но не мою маму. Её способности Нейро и одержимость мной победят в девяти случаях из десяти, и это было самой сложной частью убеждения Максима выполнить работу. Но в конце концов я нашёл способ обойти это.

Важная часть — не стереть Оли из её памяти, и, слава богу, это невозможно из‑за того, сколько людей вовлечено в проект IW. Однако Максим мог стереть достаточно деталей о моей Связанной, чтобы замедлить маму и выиграть мне время добраться до Дрейвена. Даже с её Даром она не сможет проникнуть на вражескую территорию, не дав отцу или Дэвису узнать об этом.

Мне просто нужно успеть туда, прежде чем она соберёт всё воедино.

— Что с тобой не так, Атлас? Быть таким безрассудным из‑за какой‑то… какой‑то девушки? Связанная или нет, это всего лишь девушка! Как она может стоить всего этого…

Я ухмыляюсь её очевидной фрустрации из‑за того, что не помнит имени моей Связанной, и перебиваю:

— Если бы Алан Бэссинджер был моей Центральной Связанной, я бы тоже ни черта не рискнул. Так что я понимаю, откуда твоё замешательство.

Она издаёт сдавленный звук ужаса — или, может, ярости, — но я почти смеюсь, услышав это. Она всегда пытается притвориться, что слишком утончённа и изысканна для вульгарного поведения, носит имя Бэссинджер так, будто родилась с ним. Ощущать её столь открытую реакцию — словно победа.

После паузы она пробует снова, на этот раз ровным тоном, явно пытаясь меня урезонить:

— Всё это гораздо опаснее, чем ты можешь себе представить…

Закатив глаза, я перебиваю:

— Потому что она — Душерез? Или это её Узы так тебя тревожат?

Абсолютная тишина в ответ одновременно и красноречива, и чертовски жалка.

Когда я столкнулся с ней после того, как наткнулся на цифровые записи пыток моей Связанной Дэвисом, я никогда не говорил маме точно, что узнал. Я не сказал ей, что уже прошла неделя, и за это время я прочитал каждый файл, относящийся к «Бесконечному Оружию». Я также не сказал, что сделал множество копий и сохранил их в десятке разных мест, так что её попытки скрыть данные оказались слишком запоздалыми.

Даже в самом бешенстве я никогда не проговорился, что нашёл и посмотрел не одно видео, а сотни часов записей, где эту прекрасную, идеальную девочку‑подростка резали на части.

Когда становится ясно, что она лихорадочно ищет новый подход ко мне, я фыркаю:

— Даже не пытайся со мной со своим враньём. Я уже знаю всё, что нужно знать о моей Связанной. Ну, всё, что знаешь ты, по крайней мере — всё, что Дэвис и тот, с которым ты Связана, выпытали из неё. Как ты думаешь, чем я занимался последние два года, мама? Ты правда думала, что я просто сижу в своей комнате, дуюсь и ною из‑за вас всех, как какой‑то капризный ребёнок? Уверена, ты говорила себе это каждую ночь перед сном — что ты не злодей в этой истории, а это просто какой‑то подростковый бунт, который я продолжаю, как бы ты ни пыталась меня из него вытащить… но ты ошибаешься. Ты — монстр, и я не собираюсь когда‑нибудь встать в строй.

Пауза, только слышно её прерывистое дыхание.

— То, что живёт внутри неё… это убьёт вас обоих, Атлас. Если бы ты просто остался здесь со мной, если бы послушал меня и хоть раз сделал, как тебе говорят, я бы со всем разобралась. Я была так близка к тому, чтобы выяснить, как стереть её из твоей памяти…

Мой желудок сжимается, желчь подступает к горлу, и я практически рычу, перебивая её:

— Ты больше никогда меня не увидишь. Я сделал себя забываемым, призраком воспоминания. Так что вместо того, чтобы цепляться за то, что у тебя осталось, считай меня мёртвым. Не ищи меня — ни меня, ни нас. Ты уже мертва для меня, мама. Но если всё‑таки начнёшь искать, я доведу дело до конца как следует.

***

Поездка с Восточного побережья на Западное — пункт из списка желаний для многих, но для меня это сущий ад. Навигатор в моей машине говорит, что с учётом необходимых остановок дорога займёт неделю. Я проделываю её за пять с половиной дней. Я бы справился за три, если бы на второй день не остановился, чтобы избавиться от старого телефона и купить новый.

Даже после того, как я заблокировал её, мама лишь удвоила усилия, чтобы меня остановить. Понятия не имею, до какой низости она могла опуститься, пытаясь выяснить, куда я направляюсь, но даже найдя достаточно мощного Технокинетика, способного отыскать мой новый номер и отследить меня здесь, она не успела найти меня вовремя, чтобы помешать мне добраться до Дрейвена.

Ничто не остановит меня от встречи с моей Связанной, и теперь, когда я здесь, я никогда не позволю нам снова разлучиться.

Теперь мне просто нужно, знаете ли, встретиться с ней.

Я собирался пойти прямо к ней в тот момент, как приеду в Дрейвен. Чёрт, я мечтал выбить дверь в одну из аудиторий, где она слушает лекции, и вытащить её из этого кошмара. Но то ли это нервы на меня так действуют, то ли ещё что — сначала я направляюсь в свою новую квартиру.