Осторожно сжимая её пальцы — предлагая ей поддержку, а себе утешение, — я чувствую, как она отстраняется. Её рука переворачивается так, что тыльная сторона на мгновение ложится на моё колено — ровно настолько, чтобы Витторио не заметил перемены, — а затем она убирает руку на свои колени, прочь от меня.

Потеря её прикосновения ударяет меня как физический удар, но вместо гнева или разочарования в горле встаёт ком.

Что, чёрт возьми, со мной сегодня творится?

Это из‑за той беззаботной и ласковой улыбки, что перевернула моё сердце в груди в тот момент, когда я впервые увидел её на её лице — раскрасневшейся и хихикающей с подругами? Или из‑за впечатлений Вивиана о ней, из‑за того, как его голос становился хриплым, когда он делился со мной подозрениями о её истинных мотивах бегства из Группы Связанных?

Может, дело в том, что она справляется с каждой частью этого вечера с зрелостью и изяществом, которые невозможно отрицать. Она прикусила язык и вытерпела мелкие уколы, сыпавшиеся как от змей, так и от союзников, и ловко обходила уродливые истины, словно самый опытный политик. Лёгкими прикосновениями, тихими шёпотами и томными взглядами из‑под ресниц я видел, как она переписывает историю нашей Группы Связанных из опасно нестабильного предупреждения в очаровательную сказку. Она вдохнула жизнь в образ, который я кропотливо собирал мучительно медленно, — теперь краски стали яркими и непроницаемыми настолько, что наше положение в сообществе не просто восстановится, а поднимется на новые высоты.

А потом она отстранилась от меня без видимой причины.

Я жду, пока взгляд Элизы не оторвётся от нас, когда она возьмёт в руки меню, и только тогда смотрю на свою Связанную.

Не знаю, чего я ожидал, но маска, тщательно удерживаемая на её лице, посылает ледяной укол в мою кровь.

В самых тёмных уголках моего разума я не могу скрыть подозрений: это внезапное желание обладать каждым дюймом её и привязать к себе любой ценой — на самом деле всего лишь реакция на травму, отклик на ту яму с костями и тёмную радость моих Уз при виде этого. В тот момент невозможно было скрыть, что внутри меня монстр, видевший неописуемую смерть и испытывавший ликование. Может, я больше не могу найти в себе сил наказывать мою Связанную за преступление ухода от меня, когда всё, что когда‑либо шипели, выплевывали и шептали обо мне, — правда? Может, злодей на самом деле я, и признание этой правды означает отпустить её — а я эгоистично отчаянно не хочу этого делать.

Пока моя Узы мирно покоится в груди, я отбрасываю это постыдное осознание в сторону, чтобы понять, что именно произошло, из‑за чего моя Связанная отстранилась от меня. Должна ли она была так поступить — вопрос, над которым можно будет мучиться позже, желательно с бездонным бокалом односолодового виски в руке и запертой дверью между мной и миром.

Ресторан шумный, но в том изысканном стиле старых денег: никто не говорит громко, никто не пьян, в углу играет пианист, обученный в Джульярдской школе, а за десятками столиков ужинают блюдами за тысячу долларов.

Конфликты и похищения кажутся чем‑то из другой жизни для этих благовоспитанных посетителей — будто это тема для обсуждения и анализа, но не часть их реальной жизни.

Наш стол, за которым сидят члены Совета и их Связанные, оживлённо беседует, сплетничает, льстит и отпускает колкие замечания, замаскированные шёлковыми бантами, — и все совершенно не замечают монументального сдвига внутри моей Связанной.

Но я замечаю.

Эта ледяная маска спокойна, красива и в то же время абсолютно разъярена чем‑то. За столом есть Нейро, но ни один из них недостаточно силён, чтобы проникнуть в её разум — определённо не без того, чтобы моя Узы заметили и взяли контроль, чтобы с ними разобраться.

Ничего нет.

И нет способа спросить её об этом, поэтому вместо этого я делаю всё возможное, чтобы остаток вечера стал терпимым для нас обоих. Желание заботиться о ней, потакать каждому её капризу и желанию настолько глубоко во мне, что его почти невозможно стряхнуть. Забавно наблюдать, как возмущённо она реагирует, когда я наполняю её тарелку, — в то время как моя Узы торжествуют от этого действия.

Я понимаю, что это моя собственная черта, проведённая на песке. Когда Грифон заявил, что использование своего Дара против неё нарушило бы его принципы, я хотел его задушить — но только потому, что это означало: есть части её, которые он может затронуть, а я — нет, и это меня раздражало. Теперь, наблюдая, как она улыбается змеям, окружающим нас, играя в игру манипуляций на стороне нашей Группы Связанных впервые, я точно понимаю, что имел в виду Грифон.

Я никогда не хотел быть тем Связанным, который проявляет неуважение к своему Центральному Связанному — честно говоря, я даже не думал, что такое вообще возможно. И всё же вот он я: ни единого позитивного взаимодействия с Одарённой, к которой я привязан. Даже в тех случаях, когда я защищал её, помогал ей, подстраивал все обстоятельства вокруг нас обоих в её интересах, она всё равно практически огрызалась на меня.

Кормить её — вот моя черта, проведённая на песке.

Возможно, это задевает её самолюбие, но в самой сути наших традиций как Одарённых это акт глубокого уважения: я не позволю ни себе, ни кому‑либо другому приступить к еде раньше неё — я бы добровольно отдал ей в руки последний остаток своей жизни, невзирая ни на что.

Нравится ей это или нет.

Не знаю, то ли это безупречное актёрство или ещё свежи воспоминания о моих предупреждениях, но, похоже, весь стол прекрасно осознаёт мои ожидания.

Пока мои Узы кипели под кожей, пока перед ней не поставили лосося в пергаменте, никто за столом не осмелился поднять вилку, пока она не сделала этого.

Остаток ужина проходит так же: члены Совета ходят вокруг да около моей Связанной, а она безупречно играет свою роль, хотя и с гораздо меньшим участием, чем раньше. Я же провожу весь вечер в словесных поединках с Шарпом и Витторио, чтобы не дать им вовлечь её обратно в разговор.

При этом я ещё и подначиваю их обоих, следя, чтобы они сами загнали себя в нашу ловушку, — чтобы весь этот цирк не оказался напрасным.

Когда вечер наконец заканчивается и мы выходим из ресторана вместе, её рука лежит на моей, возникает небольшая пауза: я снова нарушаю их ожидания, отказываясь от поцелуев в щёку женщинам и рукопожатий мужчинам на прощание. Лишь один член Совета пытается подойти ближе к нам — но Эверсонг бледнеет и поспешно отступает под моим мрачным предупреждающим взглядом.

Платье потрясающе на ней смотрится, и я больше никогда не хочу, чтобы они видели её в нём.

Рэйф открывает для нас дверь машины, и, усадив свою Связанную на заднее сиденье перед собой, я в последний раз встречаюсь взглядом с Витторио через очередь парковщиков. Его глаза белеют — он призывает свой Дар, но складка на его лбу заставляет меня ухмыльнуться, когда мои собственные глаза пустеют.

Он не может проникнуть в мои мысли.

Похоже, разум моей Связанной тоже — неприступная крепость. Любопытное, но очень приятное для меня открытие. Даже если его сын сегодня приведёт всю их семью к гибели, есть и другие с такими же способностями — и осознание, что она в безопасности от них, приносит огромное облегчение.

Я отвлекаюсь на эти мысли, когда сажусь в машину рядом со своей Связанной, а затем — на шквал сообщений от Грифона, Нокса, Гейба и остальных членов тактических групп: Витторио отправляет за нами машину. Рэйф не сбивается с ритма, легко лавируя в потоке машин, словно для него это обычное дело.

— Полагаю, ты не остановишься у аптеки хоть на минутку, чтобы я могла забежать туда, да? — капризным тоном бросает моя Связанная.

Её тон застаёт меня врасплох. Ясно, что она не заметила, что за нами сейчас следят, но стена, которую она возвела между нами, по‑прежнему стоит нерушимо. Она даже не смотрит в мою сторону: руки скрещены на груди, губы сжаты в угрюмую линию.

Мой ответ выходит коротким и более холодным, чем я намеревался:

— Мы не остановимся. Скажи, что тебе нужно, и я доставлю это в твою комнату в общежитии.

Она фыркает и закатывает глаза — изысканная и послушная маска, которую она надевала, явно сброшена:

— Почему нет? Я быстро, а с твоим дурацким трекером всё равно не сбегу.

Челюсть сжимается от подтверждения, что это единственное, что мешает ей сбежать. Раздражение ползёт вдоль позвоночника, и мне приходится буквально сдерживать себя, чтобы не вцепиться в кожу и не вырвать это чувство.

— Мы не остановимся. Я и так о тебе забочусь — почему ты сейчас так усложняешь всё?

Её щёки тут же вспыхивают, и она шипит в ответ:

— Я никогда не просила твоих чёртовых денег!

По какой‑то нелепой причине в голове вспыхивает образ её раскрасневшегося лица и широкой улыбки — мягкое и нежное выражение, от которого у меня подкашивались колени, хотя в то же время оно вонзало нож прямо в сердце, потому что было обращено к кому‑то другому. Сейчас нет никакой гордости в том, что я вызвал румянец на её щеках — особенно когда от неё исходит горе и стыд.

Скрестив руки и полностью отвернувшись от меня, она бормочет себе под нос что‑то о поиске работы и освобождении от моих контролирующих, мерзких замашек. Но моё внимание приковано к машине позади нас. От этого зависят наши жизни, так что это не должно быть так сложно, как становится сейчас.

Она меня не любит — и определённо не стеснялась дать это понять. Но тот спектакль, который она разыграла в ресторане, пусть даже ненадолго подыгрывая, теперь кажется самой жестокой вещью, какую она могла со мной сделать, — потому что каждая частица моей души хочет большего. Как бы я ни злился, как бы ни был ранен, как бы ни была разорвана в клочья моя гордость из‑за всего этого, я — Связанный, а она — моя Центральная Связанная.

Ничего не изменить в том факте, что Олеандр Фэллоуз — недостающая часть моей души, по которой я буду тосковать до последнего вздоха.

ДВАДЦАТЬ ТРИ

ГРИФОН

Наша цель стоит перед дорогущим рестораном и смотрит, как «Роллс‑Ройс» Норта выруливает на шоссе перед нами. Взгляд Нокса по‑прежнему прикован к Витторио, и в последний возможный момент я перевожу взгляд на машину — но всё напрасно. Пуленепробивные стёкла затонированы, и разглядеть мою Связанную невозможно.

Когда стоп‑сигналы исчезают в потоке машин, инстинкты вопят, требуя отменить всю операцию. Желчь подступает к горлу — нормальная реакция на то, что моя Связанная в опасности, я уверен. Но я также абсолютно, чёрт возьми, уверен, что больше никогда не хочу заниматься этой дрянью.

Обучить её — само собой разумеющееся: каждый Одарённый должен уметь себя защитить. Но моя Связанная ни при каких обстоятельствах не должна выходить на задание. Мне, честно говоря, всё равно, какой у неё Дар — этого не будет.

Это единственное, в чём мы с Нортом сходимся без обсуждений и без каких‑либо исключений. Даже то, что она сегодня в этой машине — в максимально возможной безопасности и под тройной защитой, — стало результатом недельного планирования дюжины наших самых надёжных и критически важных союзников.

И всё же этого кажется недостаточно.

— Просто отправляйся с Блэком сейчас и беги за ней. Я не собираюсь умирать на охоте только потому, что ты слишком занят, рыдая над своей жалкой маленькой Связанной. Но отправь его обратно быстро, чтобы у меня была подмога, когда Витторио бросит свою суку‑Центральную, как только поймёт, что его время вышло.

Требуется вся сила воли, чтобы не протянуть руку и не придушить Нокса Дрейвена. Он это знает — ухмылка кривит его губы, подстрекая меня, — но Витторио наконец перестаёт топтаться на месте и поворачивается к Элизе, резко что‑то ей бросая. Что бы он ни сказал, она бросает на него свирепый взгляд, всё её тело замирает, движения становятся неуклюжими и скованными, пока она топает к машине и забирается на заднее сиденье, не обращая внимания на водителя, держащего для неё дверь открытой.

Витторио к ней не присоединяется.

В тот момент, когда машина трогается, я встречаюсь взглядом с Киераном через плечо. Как бы я ни был разъярён, мне удаётся лишь резко кивнуть ему, но ему не нужен приказ. Коротким кивком в ответ он перемещается, забирая с собой Лиадан.

Нокс, не отрывая взгляда от зеркала заднего вида, никак не реагирует на исчезновение моих оперативников с заднего сиденья, а затем снова смотрит на Витторио, который отвечает на телефонный звонок. Как бы я ни старался, я не могу полностью сосредоточиться на расхаживающем мерзавце, за которым мы следим, но заставляю себя следить за ним, хотя мысли заняты другим.

То, что Нокс полностью потерял рассудок, задевает меня так, как не задевало годами, а то, как он упивается моим разочарованием, ещё хуже. Дело в том, что он выставляет себя неким экспертом по Оли, ни разу с ней не поговорив, и настаивает, что наши реакции на неё доказывают: она нас всех губит.

Это глупо.

Но я явно ещё глупее, раз позволяю его бреду просачиваться сквозь мою защиту и разъедать меня. Я лучше кого‑либо знаю, как работает его разум, хотя никогда не использовал на нём свой Дар. Мои знания основаны на давней дружбе, начавшейся в детстве и пережившей ужасы нашей работы в тактических группах, а теперь распадающейся на глазах из‑за внезапного появления нашей Связанной.

С ним, похоже, нет никаких границ, и те годы верности теперь сведены к набору данных, которые он использует, чтобы причинить мне максимальную боль. Иногда я задаюсь вопросом, устанет ли он когда‑нибудь от этой дряни, но я тоже выучил пару уроков за последнее десятилетие, прикрывая спину этому человеку.

Он умрёт, прежде чем отпустит свою ненависть.

Я могу это принять — лишь бы это была его смерть, а не моей Связанной. Я говорю это нелегко, и это не брошенная наобум фраза, не продуманная до деталей. Его смерть станет для меня огромной личной утратой. Даже этот паршивый период не меняет того факта, что он долгие годы был огромной частью моей жизни. Гейб тоже тяжело воспримет его смерть — он и так потерял многих в своей юности, а Нокс оказал ему поддержку и наставничество после убийства его отца.