Гейб родился в другой семье Совета: его мать занимала место в Совете десять лет его детства, пока его отца не убили, а её психическое состояние непоправимо не пострадало. Что касается нашей Группы Связанных, его опыт ближе всего к моему. В девятнадцать лет он всё ещё гораздо лучше осведомлён о закулисных тактиках, которые они используют, и о том, как они набросятся на любую мелочь в моей Связанной, словно бешеные звери.

Часть груза спадает с моих плеч, и я хлопаю его по спине, проходя мимо, бормоча собственные заверения, что сегодняшний вечер пройдёт хорошо.

К тому времени, как Рэйф закрывает за мной дверь и машина едет к ресторану, я признаю себе, что, возможно, был слишком поспешен в своих заверениях.

Моя Связанная идеально одета, душераздирающе элегантна и дрожит от ярости.

В моих электронных письмах более чем достаточно работы, чтобы сосредоточить внимание на телефоне, а не на ней, но я даже не утруждаю себя видом, что достаю его. Мир мог бы сейчас рухнуть, но моё внимание всё равно будет сосредоточено на ней. В этом нет никаких сомнений: как моя Связанная, она — моё солнце, звезда в центре моей вселенной, и её существование — причина моего собственного.

Этот факт больше не наполняет меня тем же разочарованием, но волна дискомфорта всё равно покалывает плечи. И дело не в реакции моих Уз на неё: последние несколько месяцев научили меня с мучительной точностью отличать её от моих собственных чувств.

Дискомфорт вызван моими собственными действиями.

Почему эта совершенная, элегантная, душераздирающе потрясающая Связанная должна чувствовать себя иначе, кроме как глубоко некомфортно в моём присутствии после всех спорных и напряжённых взаимодействий, которые у нас были до сих пор? Каждая встреча заканчивалась тем, что её автономия ещё больше урезалась, её целостность подвергалась сомнению, а её мнение подавлялось.

Я бы наслал свои худшие кошмары на любого, кто осмелился бы подумать о том, чтобы обращаться с ней так или даже предложить это, но это лишь делает меня лицемером высочайшего уровня. Я могу выделить любые ресурсы для её охраны, следить за каждым её шагом — но эта защита означает, что, хотя Сопротивление не может получить ни единого взгляда на неё, самый большой злодей, с которым она сталкивается прямо сейчас, — это я.

Как только эта мысль проносится в голове, кровь стынет в жилах, а сердце судорожно сжимается. Ощущение отверженности — это не только стыд за собственные поступки и отчаянная потребность быть для неё лучшим Связанным. Это безошибочная преданность, которая сталкивает меня с собственнической природой всех Одарённых.

Самая большая угроза для моей Связанной — мой брат. И так будет всегда.

Я люблю его, уважаю, восхищаюсь им, защищаю и встаю на его сторону против любого врага. Но даже я должен признать: возможно, он никогда не оправится от своих травм настолько, чтобы видеть в ней что‑то, кроме угрозы.

Она — его Связанная, и это величайшее преступление, какое только можно перед ним совершить.

Только вид ресторана за тонированным окном машины вырывает меня из мрачных раздумий и напоминает, зачем мы здесь. Я позволяю себе бросить короткий взгляд на неё — кипящая ярость за время поездки только усилилась. Не могу сказать, что удивлён или виню её за это. Но её жизнь в опасности, если мы не справимся с задачей.

Я изучал свою Связанную с дотошным и жадным увлечением, поэтому точно знаю, что сказать. Но от этого зуд на плечах лишь усиливается.

— Этот ужин — не только про твоё отношение. Если ты действительно заботишься о сообществе Одарённых так сильно, как говоришь, то будешь вести себя наилучшим образом, каким бы он ни был.

Воздух вокруг неё превращается в злобную, живую субстанцию, угрожающую задушить меня с каждым вдохом. Я почти уверен: это либо её Узы, либо Дар, который она всё ещё упорно скрывает от нас. Тот самый, в существовании которого так уверен Вивиан — как и мои Узы, и даже Грифон, хотя он мне ничего не говорит.

Несмотря на собственные мрачные мысли, я осторожно слежу за её реакцией краем глаза. Но на этот раз наблюдать почти не за чем: губы сжимаются, но она не издаёт ни звука.

Когда Рэйф подъезжает к зоне парковки, я выхожу и протягиваю ей руку. Она принимает её с той грацией, что усыпила бы другого мужчину иллюзией победы.

Но я не настолько глуп и не настолько высокомерен.

Её покорность просчитана, а этот мир между нами не просто сконструирован — он угроза. Весь этот вечер обойдётся мне в какую‑то цену, и насколько высокой она будет, зависит исключительно от меня.

Несмотря на подавляющее желание обнять её, я кладу ладонь на её спину, направляя в ресторан, и усаживаю за стол, прежде чем убью половину зала за всё внимание, которое мы оба притягиваем. Я явно просчитался: становится только хуже, когда мы подходим к столу и видим, что остальные члены Совета уже ждут, перешёптываясь между собой.

Заметив наше появление, они встают как один, чтобы нас поприветствовать — кто‑то с большим энтузиазмом, кто‑то с меньшим. Как бы я ни был готов к их интересу к моей Связанной, глаза всё равно вспыхивают явным предупреждением о той жестокости, на которую я способен.

Побледнев, большинство быстро отводят взгляд — и это немного остужает огонь в моих венах. Я вспоминаю о нашей цели, когда Шарп не отводит глаз, разглядывая мою Связанную так, будто она кусок мяса. Он устроился напротив нас, по бокам от него — его Связанные, Лоис и Айви.

Центральная Связанная Витторио, Элиза, уже сидит рядом с нашими пустыми местами. Она даже не пытается скрыть ухмылку, пожирая нас взглядом, словно отчаянно жаждала заполучить мою Связанную в зону досягаемости. Даже после моего предупреждающего взгляда она продолжает переглядываться с Лоис через стол. Ни одна из них не скрывает презрения, открыто пялясь на мою Связанную. Но Олеандр либо этого не замечает, либо её не волнует их внимание.

Ловко лавируя в толпе к главе стола, я отодвигаю стул, приглашая свою Связанную сесть, и грудь теплеет от её тихого, благодарного «спасибо». Я отчётливо осознаю: мы сейчас в центре всеобщего внимания, каждое выражение лица и жест оцениваются, делаются выводы. Но удовлетворённое выражение на моём лице не просто искренне — оно естественно. Как и прикосновение губ к макушке её головы, прежде чем я выпрямляюсь, задержав руку на её плече — жест, который прежние напряжённые столкновения между нами исключали.

Дрожь пробегает по её спине, взгляд мягкий, но в нём всё ещё тлеет огонь, который всегда горит ярко. Возможно, я не только лишал себя шанса наладить Связь, но и её.

Я отметаю эту мысль в тот же миг, как она появляется: находиться рядом с ней вот так — опьяняюще, и я явно потерялся в тумане Связи. Это не та Олеандр Фэллоуз, что каждую неделю сидит за моим обеденным столом по принуждению, сверлит взглядом своих Связанных и сыплет язвительными замечаниями, едва заметив слабое место в нашей обороне. Это искусный фарс, который она разыгрывает, потому что я не оставил ей другого выбора, кроме как подчиниться.

Каким бы убедительным ни был её спектакль, это всего лишь отточенный инстинкт выживания. Я искренне в это верю — ровно до того момента, как сажусь рядом с ней и, без какого‑либо намёка, её рука скользит в мою. Она не смотрит на меня. Вместо этого она учтиво и с неоспоримым шармом приветствует каждого члена Совета и их Связанных.

Ощущение такое, будто меня столкнули с обрыва, и теперь я свободно падаю. От малейшего прикосновения я мгновенно становлюсь зависим от её тепла. С абсолютной уверенностью я знаю: мне всё равно, даже если падение убьёт меня. Чёрт, я с радостью разлечусь на тысячу осколков внизу ради одного такого вечера.

— Значит, в твоём мире снова всё хорошо, Дрейвен? — голос Шарпа рассекает мои стремительно нарастающие фантазии, крайне нежеланно напоминая, что мы здесь не просто так, а по важной причине.

Моя Связанная чуть шевелится на стуле — едва заметное движение, но, поскольку почти всё моё внимание сосредоточено на ней, я замечаю это и практически торжествую, когда она инстинктивно поворачивается ко мне, а старые напряжения начинают всплывать.

Когда глаза Связанной этого сочувствующего Сопротивлению мужчины пренебрежительно скользят по нам обоим, мой гнев накаляется. Но когда она поворачивается к моей Связанной и кривит губы в откровенном презрении, этого достаточно, чтобы пробудить во мне самую мелочную сторону.

Если Лоис выбирает низкий путь, то я с радостью отправлюсь в ад и заберу их всех с собой.

Медленно улыбнувшись — её взгляд цепляется за эту улыбку, — я растягиваю слова в ответ:

— Олеандр нужно было время, чтобы найти себя. В ней есть дикая жилка, которую никто из её Связанной не хотел подавлять. Хотя мы рады, что она снова с нами.

Лоис потратила большую часть десятилетия, пытаясь завоевать моё расположение любыми способами. Связанная и старше, чем была бы моя собственная мать, она вызывала у меня отвращение на всех уровнях. Когда я впервые занял место в Совете, на мгновение мне стало её жаль: Шарп явно с ней плохо обращается и открыто предпочитает Айви. Каждое её замечание отвергается, все попытки привлечь его внимание остаются незамеченными, а любые достижения игнорируются.

Моя Связанная тепло улыбается, бросая на меня взгляд из‑под ресниц, и если бы я уже не сидел, этот взгляд поставил бы меня на колени. Пальцы инстинктивно сжимаются вокруг её руки, словно я боюсь, что она выскользнет, стоит мне ослабить хватку.

Лоис окидывает её взглядом, расчётливость на её лице очевидна. Кампания Шарпа по убеждению Совета, что она больше не сочувствует Сопротивлению, завершилась годы назад. Но иногда я задаюсь вопросом: может ли кто‑то из других членов Совета разглядеть её хрупкий фасад? Она смотрит на меня через стол с открытым презрением.

Трудно сдержать отвращение на лице — обычно я бы и не стал. Только присутствие моей Связанной сегодня вечером сдерживает мой нрав. Её безопасность превыше всего, как всегда, и весь наш план держится на этом. В тот момент, когда ей будет угрожать опасность, все ставки отменяются. Но это только начало, потому что Нокс наверняка удвоит усилия, разъярённый потерей возможности из‑за Связи, которую он отчаянно отрицает, — и я буду вынужден пойти за ним.

Я всегда так поступал и всегда буду поступать так же. Однако в глубине души есть часть меня, хранящая истину, которую не вырвать даже пытками — и которую я не в силах игнорировать.

Сначала я должен быть уверен, что моя Связанная в безопасности. И меня бы сломило, если бы с братом что‑то случилось из‑за этой задержки.

Элиза полностью поворачивается на своём месте, и её взгляд наконец останавливается на моей Связанной — уголок губ приподнимается в ухмылке. Остальные за столом ёрзают на местах, разговоры вокруг нас затихают от неловкости.

Элиза — телекинетик, причём сильная. Открыто демонстрируя свою силу, она без малейшего свечения в глазах изящно помешивает коктейль силой мысли. Имя её семьи почти так же старо, как у Дрейвенов, но их наследие далеко не столь прославлено.

Её голос — сладостная угроза, искусно сотканная из шипов, способных вонзиться в самую нежную плоть так глубоко, что их невозможно будет полностью извлечь:

— Я, например, очень рада видеть вас вместе. Норт сделал слишком много для нашего народа, чтобы его бросала непокорная девчонка.

То, что происходит дальше, можно описать только как великолепное.

Элиза сверлит мою Связанную взглядом, полным язвительного презрения, на которое способна её жалкая натура, но Олеандр ни на секунду не дрогает. Моя Связанная не просто выдерживает этот ядовитый взгляд — она отвечает своим, полным неумолимой ярости и насилия, готового вырваться на свободу. Я привык быть объектом её гнева, но это нечто совершенно иное. Я почти ликую, наблюдая, как она практически пожирает эту жалкую, слабую женщину взглядом.

Элиза вошла сюда, ожидая увидеть подростка, а вместо этого обожглась о мою непочтительно возмущённую Связанную.

Это настолько меня забавляет, что я хихикаю, тепло разливается в груди, пока мои Узы наслаждаются её дерзкими поступками. Инстинктивно я перемещаю наши сплетённые руки на своё бедро. Элиза бросает взгляд на этот жест, но в том, что рука моей Связанной лежит в моей, нет никакого расчёта — и её взгляд ощущается как вторжение. Я даже не пытаюсь сдержать импульс предупреждения, который испускает мои Узы: тени извиваются в моей крови, пока весь стол не начинает колебаться под этой тёмной угрозой.

Только моя Связанная остаётся равнодушна. Элиза вздрагивает, когда основная сила удара достигает её, кровь отливает от лица, и она отстраняется от нас обоих.

Именно эта реакция привлекает внимание моей Связанной, но не страхом или любопытством. На мгновение она замирает — на лице мелькает эмоция, слишком быстрая, чтобы я смог её распознать, — а затем она приходит в себя с улыбкой, лишь немного натянутой.

Её голос звучит жёстче, чем раньше, в нём появился заострённый край:

— Я прекрасно осознаю, насколько велик мой Связанный, спасибо.

За столом обмениваются поспешными и недоверчивыми взглядами — её безразличие их шокирует. Когда моя Связанная лишь тепло улыбается официанту, я вижу, как они списывают это на оплошность. Мелкое нарушение после предполагаемой угрозы.

Короче говоря, они все чертовски глупы.

Между мной и моей Связанной почти десять лет разницы, но по меньшей мере два года отделяют её от следующего самого молодого члена Совета. Если они не видят её усилий сегодня такими, какие они есть, или не замечают нечеловеческой силы, с которой я сдерживаюсь, чтобы не убить их всех ради неё, значит, ситуация хуже, чем я думал изначально.

В тот момент, когда пристальное внимание смещается с нас обоих, перемена в моей Связанной наступает резко, мгновенно и леденяще. Не произнося ни слова, не шевеля ни единым мускулом и даже не глядя в мою сторону, она буквально замораживает меня. Это так же ощутимо, как ведро льда, вылитое на голову, и так же ошеломляюще. Я понятия не имею, что сделал не так, или случилось ли что‑то с ней прямо у меня под носом, — но нельзя отрицать: что‑то изменилось в мгновение ока.