Именно тогда Норт полностью вошёл в нашу дружбу и начал доверять мне без исключений. Тот факт, что я знаю: это он убил ту отвратительную подобию женщины, что у него был тот же «проскальзывание», что и у его отца, — и я никогда никому об этом не проговорился, — вот истинное начало нашей Группы Связанных.

Мы можем спорить между собой, не соглашаться, играть в мелочные игры и таить обиды до конца, но всё остаётся между нами. Когда результаты анализов крови подтвердили то, о чём мы уже догадывались, мы сомкнули ряды. Единственная разница была в том, что Гейб постепенно включался в эти разговоры. Мы фильтруем и сдерживаем худшую часть всей этой дряни, чтобы она не попадала в его поле зрения, но это связано с его возрастом, а не с его положением или уровнем доверия. Наша Группа Связанных была нерушима, не имела себе равных — свидетельство труда и жертв, которые мы все принесли.

А потом мы нашли нашу Связанную.

Глаза Норта слегка расширяются — единственная реакция на слова брата:

— Под «этим» ты имеешь в виду могилу или сами кости? Или всю территорию? На что конкретно реагируют твои Узы?

Нокс игнорирует вопрос Норта, делает шаг вперёд, затем приседает над кучей костей. Достаточно фрагментов сгруппировано вместе, чтобы я мог сказать: это череп и челюстная кость, но Нокс пристально изучает их минуту, прежде чем осторожно вынимает один фрагмент.

У Норта два случайных Дара — двойственное «Прикосновение Смерти», которое не просто редко, а неслыханно. У него есть способность лишить жизни другого одним прикосновением и способность точно так же определить причину смерти. Нокс позвал его сюда, чтобы подтвердить то, что говорит ему его собственный Дар.

Он встаёт и передаёт фрагмент Норту, всё без единого слова. Он уже поворачивается, чтобы уйти, но останавливается с хмурым взглядом, и я бросаю взгляд на Норта, чтобы понять, что привлекло его внимание.

Глаза Норта чёрные, опустошённые тем жутким образом, как это бывает у Дрейвенов, но весь цвет ушёл с его лица. Обычно он сдержаннее в реакциях, но сейчас он выглядит так, будто вот‑вот потеряет сознание.

— Что это, Норт? Как они умерли?

Он сглатывает:

— Я не… знаю.

Я бросаю взгляд на Нокса, но тот хмуро смотрит на кость, всё ещё зажатую в руке Норта:

— Ты всегда знаешь.

Норт качает головой, всё ещё потрясённый:

— Они просто упали замертво, но без причины. С ними ничего не произошло: ни атаки, ни травмы, ни яда, ничего. Они просто… перестали жить.

Образ клочковатого поля с заросшей травой, усыпанного жуткими разбросанными костями, остаётся в моей голове даже после того, как мы возвращаемся в Дрейвен и отчитываемся. Я вижу это, когда принимаю душ и переодеваюсь, когда останавливаюсь, чтобы перекусить, и даже после того, как еду прокатиться, чтобы подышать воздухом.

Белые, потрескавшиеся останки Одарённых, убитых и брошенных, словно мусор, продолжают нависать надо мной, пока я не оказываюсь у двери моей Связанной — хотя на самом деле я вовсе не собирался её искать. Скорее я вступлю с ней в спор, чем найду утешение, но всё равно стучу в дверь.

Одного взгляда на её лицо достаточно.

Но моя Связанная не открывает дверь. Мне не нужно проникать в её мысли, чтобы понять: она даже не встаёт с кровати. Я уверен, она знает, что это один из её Связанных, но, вероятно, слишком устала, чтобы хотеть разбираться ещё с одним спором.

Я ничего не могу с собой поделать:

— Открой дверь, Оли.

Связанная, которая открывает дверь, — совсем не та рычащая и разъярённая девушка, на которую я впервые положил глаз. Под глазами — тёмные круги, уголки губ опущены, словно она старается не смотреть на меня с откровенной неприязнью.

Она измотана.

Чем дольше я смотрю на неё — сохраняя на своём лице тщательно бесстрастное выражение, пока оцениваю её состояние, — тем более настороженной она становится. Всё начинается с того, что её щёки розовеют, затем она теребит ручку, всё ещё зажатую в руках, пока её лицо почти не начинает светиться от смущения. И всё же я не могу отвести взгляд. Она никогда так легко не реагирует. Я видел её в ярости, стыде и даже в страхе, но всегда был какой‑то катализатор, который подталкивал её к краю.

А сейчас я просто смотрю на неё.

Инстинктивно я делаю шаг вперёд: моё тело тянется к ней, готовое утешить, но она отступает, впуская меня в крошечную комнату общежития, где Норт её укрыл. Коридор и так был пуст, но закрытая дверь за нашими спинами всё равно приносит облегчение моим Узам.

Комната буквально кипит недовольством ещё до того, как я запираю дверь и понимаю, что это самая никчёмная защита, какую я когда‑либо видел. Любой может её выломать, и тот факт, что кто бы ни занимался поиском подходящего жилья для моей Связанной по приказу Норта, подверг её такой опасности, — непростителен.

Я не могу решить, хочу ли я сам убить этого жалкого подобия Одарённого или посмотреть, как кошмары Дрейвенов поглотят его. Оба варианта одинаково заманчивы, но я уже знаю, что всё сведётся к Норту и к тому, сможет ли он переступить через своё уязвлённое эго, чтобы признать: он сам хочет разобраться с этим оскорблением в адрес своей Связанной. Никогда не заботясь о мнении других, он воспринял её отказ тяжелее, чем многие думают. Он — классический пример человека, которому небезразлично мнение только тех, кого он любит и о ком заботится… и мнение его Связанной значило больше всего.

Это ни в малейшей степени не оправдывает допущенную оплошность, но я ясно вижу, как мы дошли до этой низкой точки.

Когда становится ясно, что моя Связанная не собирается нарушать молчание, я начинаю сам:

— Целитель неплохо поработал. Я был уверен, что ты будешь прикована к постели из‑за укуса той суки из пруда.

Это попытка сохранить нейтральность, а она кривится, садясь на кровать, пружины которой возмутительно скрипят:

— Она была не так плоха.

Бравада.

От любого другого Одарённого мне даже не понадобился бы мой Дар, чтобы понять, что это всего лишь слова, — и всё же… правда.

Смогу ли я когда‑нибудь полностью понять эту мою Связанную? Перестанет ли она когда‑нибудь открывать новые слои сложных и неожиданных реакций на вещи, которые выбивают меня из колеи? Лишённая Дара — или, по крайней мере, притворяющаяся таковой, — и всё же она не сочла ужас лабиринта «таким уж плохим»?

Я откидываюсь на дверь, изображая безразличие, хотя отчаянно жажду её ответов:

— Она питается страхом. Большинство Одарённых, столкнувшись с ней, буквально обделываются от ужаса, потому что она становится худшим кошмаром, который им когда‑либо приходилось пережить. Ты не дала ей ничего, даже после того, как она тебя напугала. Это ненормальная реакция.

Её лицо мгновенно каменеет, словно тонна кирпичей внезапно складывается в стену между нами:

— Я никогда не утверждала, что я нормальная.

Эта стена и защита делают меня безрассудным, моё раздражение из‑за этого тупика закипает. Образ ямы с костями всё ещё маячит в моём сознании, и мысль о том, кто или что могло вызвать массовую гибель такого масштаба, не оставив следов, — это не просто смутный страх, на котором я зацикливаюсь из‑за своих защитных инстинктов Связи.

Центральная Связанная грозной и чудовищной Группы Связанных Дрейвенов всегда будет мишенью. Сколько Одарённых хотят, чтобы эта упрямая, решительная, прекрасная, идеальная Связанная лежала мёртвой в яме, такой же, как та, пока не останется никаких воспоминаний о ней? Насколько большой станет мишень на её спине, пока мы слишком заняты спорами о её прошлом?

Сколько времени пройдёт, прежде чем она снова ускользнёт у меня из пальцев?

Мой голос почти дрожит:

— Я думаю, ты совершила ошибку, и вместо того, чтобы признать её и загладить вину, ты только усугубила её. Тебе следовало довериться нам… Что бы ни произошло в той больничной палате, из‑за чего ты сбежала, тебе следовало бежать к нам.

Мой Дар Истины всегда полагался на сознательное, вербальное взаимодействие.

Я могу заглядывать в умы других, чтобы добывать информацию, просеивать воспоминания и узнавать всё, что мне нужно, — но это задействует мой основной Дар. Я точно это знаю, потому что, хотя это требует определённой работы и умозаключений с моей стороны, мой случайный Дар — сенсорная реакция:

Привкус пепла на языке при лжи;

Эйфория чистой, намеренной правды.

Я никогда раньше не ощущал леденящей уверенности страха. Я даже не знал, что это считается правдой, но нет сомнений в том, какой Дар сейчас улавливает ужас моей Связанной.

Она не произнесла ни слова.

Прошло больше десяти лет с тех пор, как я выяснил пределы своего Дара, и мир, кажется, наклоняется на своей оси. В тот момент, когда наши взгляды встречаются, вся борьба мгновенно покидает её, постоянная маска, застывшая на лице, тут же рассыпается. Если я думал, что она выглядела измотанной, когда я пришёл, это ничто по сравнению с той мучительной усталостью, которая отчаянно в ней цепляется. Снова мои Узы пульсируют в груди, словно отвечают. Я никогда не знал, чтобы она была так отзывчива, даже к ней, но сейчас во мне закипает неоспоримая ярость из‑за того состояния, в котором она находится.

Её глаза наполняются слезами, но голос твёрд, полон правды, которая вливается в меня, словно наркотик:

— Твои мнения говорят мне, что я поступила правильно, и я не злюсь из‑за этого. Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, потому что, по крайней мере, ты, чёрт возьми, дышишь, Грифон. Пожалуйста, уходи. Я всё ещё измотана после Исцеления и не могу сейчас этим заниматься.

Коротко кивнув, я делаю, как она просит, и ухожу, хотя мои Узы гудят от осознания. Нехорошо узнавать, что кто‑то угрожает моей Связанной… или что что‑то её напугало. Но это первый раз, когда она хоть немного подтвердила, что беспокоится о своих Связанных. Я готов поставить жизнь на то, что её страх за нашу безопасность и отталкивает её от нас.

Если я выясню, что произошло, я буду знать, как исправить нашу сломанную Группу Связанных.

Я жду, пока не услышу, как этот жалкий замок щёлкает за моей спиной, прежде чем достать телефон, чтобы организовать охрану у двери, пока я не заменю замок на более надёжный, — и обнаруживаю дюжину пропущенных звонков от Норта и сообщение от Вивиана:

Сопротивление нанесло ответный удар.

Ещё больше Одарённых пропали.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

ГЕЙБ

Благодаря этому крошечному листку бумаги, переданному на футбольном матче, мой кузен Тоби изменил ход войны.

Может, я и не знаю этого наверняка, но тошнота, скручивающая желудок, пока я наблюдаю, как Тактические группы мобилизуются и выдвигаются, кажется довольно убедительным подтверждением.

Норт не делится со мной всеми деталями, но узнать, что кажущийся случайным список чисел — это координаты атак и массового захоронения, шокирует. Как он наткнулся на такую информацию — загадка, но Нокс рвётся его допросить.

Возможно, это ностальгия или какое‑то давнее чувство вины из‑за состояния моей собственной разрушенной семьи, но, покинув Тренировочный центр, я возвращаюсь, чтобы переночевать в комнате своего детства. Я жалею об этом в ту же секунду, как моя голова касается подушки: кажется, это место полно призраков, и мне требуется вечность, чтобы уснуть.

Даже зная, что Сопротивление наращивает атаки и что для всех нас всё будет только ухудшаться, я оказываюсь абсолютно бесполезен, когда Киеран Блэк приходит к дому моих родителей, чтобы сообщить: Тоби похитили члены Сопротивления за мгновения до того, как до него добрались наши.

Это последнее, чего я ожидал, открывая дверь и уже хмурясь из‑за того, что дверной звонок звенит в пять утра в понедельник. Мне не следовало быть здесь, ему не следовало сообщать мне это, а Тоби не должен был оказаться тем Одарённым, кого забрали. Ничего из этого не имеет для меня смысла, и волна замешательства вызывает такую боль в животе, что в итоге я наклоняюсь к идеально подстриженным кустам и меня рвёт. Приступ такой сильный, что к моменту, когда он заканчивается, по моему лицу текут слёзы — я уверен, что это не настоящие слёзы, потому что во мне не осталось никаких эмоций. Нет, они все скопились вокруг роз, которые отец купил для мамы, просачиваются в мульчу, высыхают и отравляют корни новым ужасом этого глупого и бессмысленного конфликта.

Как только дрожь прекращается и разум снова включается, единственная мысль — о моей Связанной.

Её безопасность, её благополучие, её присутствие: я хочу её и боюсь за неё, пока ко мне не возвращаются хоть какие‑то ощущения, — только страх терзает меня так сильно, что, кажется, я уже должен истекать кровью.

— Дормы… Мне нужно… Оли… — Киеран не задаёт вопросов и не колеблется: прежде чем я успеваю даже подумать о том, чтобы выпрямиться, он хватает меня за руку, и его Дар рывком переносит меня через пространство, мгновенно выплёвывая у двери комнаты моей Связанной. Дверь закрыта, нетронута, выглядит точно так же, как каждое утро, но лёд всё равно пробирает меня до костей.

«А если её тоже нет?»

— Она там. Я только что связался с Шором, и он подтвердил, — голос Киерана вырывает меня из паники, мир вокруг снова обретает чёткость, и я осознаю, насколько глубоко погрузился в хаос.

— Чёрт, прости. Я в порядке, я не собираюсь терять контроль и Обратиться, я просто… хотел знать, что с ней всё хорошо.

Мой голос постыдно слаб, но он лишь пожимает плечами в ответ:

— Ты беспокоишься о своей Связанной и хочешь убедиться, что она в безопасности — именно так ты и должен реагировать, Гейб. Искать у неё утешения — это не плохо.

Уставившись на свои босые ноги, я не решаюсь посмотреть на него:

— Но и не совсем хорошо, правда? Не похоже, чтобы ей было до этого дело, и жалко, что я не могу просто это принять.

Коридор молчит: все студенты ещё спят. После паузы Киеран тихо отвечает:

— Я когда‑нибудь рассказывал, почему жалею, что внёс свою кровь в реестр?

Моё сердце всё ещё громко стучит в груди — настолько громко, что я почти не слышу его слов, и я поднимаю взгляд, чтобы нахмуриться на него: