— Я даже не знал, что ты это сделал… Я знаю, что семьи за пределами сообщества Высшего уровня обычно не делают этого, если только не находят кого‑то, кого считают подходящей парой.

Он подходит и встаёт рядом со мной, прислоняясь к стене, отделяющей нас от моей Связанной, которая, вероятно, мирно спит, ничего не подозревая. Он достаточно расслаблен, но выучка держит его настороже. Его взгляд скользит по точке входа — достаточно небрежно, чтобы, не будь у меня собственной подготовки, я мог бы этого не заметить. Тем не менее голос его звучит искренне:

— Я знаю, что Гриф и Нокс не выдали бы меня, каким бы кошмаром я ни стал. Чёрт, они даже не рассказали Норту обо всём этом грёбаном… беспорядке, в который всё превратилось, хотя именно он всё это и исправлял.

Мои брови поднимаются, и он бросает на меня робкий взгляд:

— Ты ведь уже знал, что я вырос не здесь, верно? Ну, я родом с Восточного побережья. Моя семья была Низшего уровня и жила за пределами местного сообщества. Это довольно распространено среди Одарённых, которые не хотят присоединяться к Сопротивлению… Там совсем другой мир.

— Я знал об опасностях налаживания хороших отношений с другими Группами Связанных ещё до школы. Родители вбили это в меня: любой Одарённый, проявляющий доброту, лишь пытается завербовать тебя, чтобы ты умер за их дело вместо них.

Он замолкает на секунду — звук открывающейся двери в конце коридора привлекает его внимание. Но когда девушка направляется прямиком в ванную, даже не взглянув в нашу сторону, он продолжает:

— Моя мама погибла так, когда я был маленьким. Меня воспитывал отец и его другие Связанные после того, как им пришлось бежать, чтобы нас всех не постигла та же участь. С возрастом становилось только хуже из‑за силы моего Дара. Если бы Сопротивление прознало о нём… ну, мы все знали, что я стану мишенью. Отец настаивал, чтобы я подал заявку на стипендию в Дрейвен, и я был готов присоединиться к Тактической группе и стереть этих ублюдков с лица земли, но отец хотел, чтобы у меня была хорошая работа подальше от Сопротивления. Мы много спорили из‑за этого, но он боялся потерять меня так же, как потерял маму, и из‑за этого я бросил ТТ на последнем курсе. Я чувствовал себя слабым ничтожеством, избегал всех, обычная ерунда, но Гриф нашёл меня и не принял отказа. Он выслушал меня и вместо того, чтобы бросить, предложил помочь перевезти мою семью в Дрейвен. Это было… самое доброе, что кто‑либо когда‑либо делал для меня. Через месяц после того, как они переехали сюда, мою семью забрали разведчики.

Он на мгновение замолкает, не заканчивая эту часть истории, но я и так это знаю. Моего собственного отца забрали те же разведчики, а его тело нашли спустя несколько дней. Теперь и Тоби пропал. Может, он жив, может, уже мёртв. Неважно, сколько групп Норт отправит за ним — наш процент успешных спасений катастрофически низок.

«Он пропал».

Бросив на меня косой взгляд, Киеран продолжает:

— Я присоединился к Тактическим группам с Грифом и Ноксом. И дело было не только в том, чтобы выследить подонков, убивших мою семью: теперь, когда не осталось никого, кто мог бы обо мне скучать, я чувствовал себя расходным материалом. Поиск моей Связанной был последним, о чём я думал. Боже, после того как твоя Связанная исчезла в воздухе, я только укрепился в мысли, что не хочу приглашать такую боль в свою жизнь.

Когда он снова замолкает, он смотрит на свои ноги — точно так же, как только что смотрел я, — словно ему неловко или стыдно за следующую часть истории. Это так непохоже на него, что часть моего собственного стыда тает. Я понимаю, почему он один из очень немногих Одарённых, кому Гриф и Дрейвены доверяют. Ему поручили сообщить мне ужасные новости, и вместо того чтобы отвести меня к моей Группе Связанных или просто уйти, как только меня перестало рвать, он здесь и делится тем, о чём явно предпочёл бы забыть.

Я делаю глубокий вдох и напоминаю себе: каким бы ужасным ни был сегодняшний день, мне повезло оказаться там, где я есть. Даже если моя Связанная меня ненавидит. Даже если она никогда не сочтёт меня достойным её внимания. У меня гораздо больше, чем когда‑либо было у большинства других Одарённых.

— В прошлом году в день ориентации для первокурсников у меня взяли кровь на анализ. Меня вообще не должно было здесь быть, но Шор сдвинул время нашего выхода на час, чтобы он мог провести тебя в Тренировочный центр и официально познакомить с Вивиан. Всё утро он огрызался на остальных членов Команды — чертовски нервничал из‑за тебя, потому что знал: ты придёшь без семьи, — и его это бесило. Так что я отвлекал внимание и пытался сдержать последствия, когда наткнулся на Одарённую, которая буквально сбила меня с ног. Она была… абсолютно, чёртовски идеальна.

На мгновение он улыбается, но улыбка тут же тает — словно этот миг и впрямь был светлым воспоминанием. Я с трудом сглатываю, понимая, что счастливого конца не будет.

— Я сразу отправился в лаборатории: не было никакого другого объяснения, кроме того, что она — моя Связанная. Но потом… ничего не подтвердилось. Я подумал, может, она не сдавала кровь. Дрейвен не такой большой, так что я поспрашивал вокруг — и легко узнал всю историю её жизни. Не было ни единого шанса, что она моя Связанная: она даже не была Центральной. Что бы я ни чувствовал, она точно не испытывала того же.

Он делает ещё один вдох, прежде чем оттолкнуться от стены и поскрести ботинком по ковру:

— Если я испытал всё к этой Одарённой, которая не была моей Связанной, могу только представить, в каком аду вы сейчас все находитесь. Не будь к себе слишком строг.

Я медленно киваю, отводя взгляд от него и глядя в окно: солнце неуклонно поднимается, заливая кампус оранжевым светом.

— Я стараюсь, но трудно не чувствовать себя абсолютно жалким и бесполезным. Гриф и остальные держатся, а я просто хожу на занятия и теряю самообладание из‑за всего. По крайней мере, остальные справляются, не создавая проблем.

Киеран фыркает и бросает на меня усмешку:

— Нокс определённо создаёт проблемы, но, если честно, как и я когда‑то. Не думаю, что моя печень когда‑нибудь полностью восстановится. Я пил три месяца подряд, и Шор был на грани того, чтобы заставить меня отстраниться… а потом я нашёл Связанную твоей Группы. Это помогло занять меня настолько, чтобы перестать думать об Одарённых, своей ужасной удаче и о том, насколько бутылка «Джека» помогла бы мне забыть, что всё это вообще существует.

Из комнаты моей Связанной доносятся звуки жизни — облегчение заливает мои вены даже после его ободряющих слов. Киеран тоже бросает взгляд на дверь, затем поворачивается ко мне; усмешка на его лице выглядит куда более привычной, чем хмурость, которую она сменила.

— Нам лучше отвести тебя обратно, чтобы ты подготовился, пока твоя Связанная не выгнала тебя за дверь. Нокс натравит на тебя легион своих кошмаров, если ты попытаешься явиться на его занятие босиком и в трусах.

***

Столько, сколько мог, я надеялся, что другие студенты проявят хоть каплю приличия или хотя бы крупицу эмпатии и просто оставят меня в покое, мой телефон разрывается от сообщений про Тоби ещё до того, как я ступаю на территорию кампуса.

Проведя больше часа в душе, пытаясь привести мысли в порядок, чтобы продержаться день и не потерять контроль, я всё порчу, пытаясь рассказать маме о похищениях. Бог знает зачем — может, я чувствовал вину за то, что скрываю это от неё, а может, во мне взыграла эта глупая, детская потребность в том, чтобы она наконец поговорила со мной по‑человечески, и я надеялся, что смогу заставить её хоть раз проявить заботу обо мне. Это не просто дало обратный эффект — это взорвалось прямо у меня перед лицом.

Она даже не помнила имени собственного племянника.

Излишне говорить, что к тому моменту, когда я стою перед дверью комнаты моей Связанной, я — полная развалина. Телефон по‑прежнему настойчиво вибрирует в кармане. Как бы мне ни хотелось выключить эту дурацкую штуку, сама мысль отрезать себя от потенциального следа по Тоби или чего‑то, что могло бы приблизить нас хоть на дюйм к решению проблемы с Сопротивлением, вызывает тошноту, так что приходится мириться с этим. Но кожа зудит от потребности Обратиться. Тысячи хищников рвутся наружу, желая рвать, кромсать и калечить, пока жажда убийства не утихнет.

Моя Связанная открывает дверь, пока я всё ещё борюсь с собой, — буквально через секунду после того, как мои глаза вернулись из золотисто‑белого свечения, выделяющего меня среди других Обращающих в нашем сообществе. Той аномалии, которую «прощали» ровно до тех пор, пока моя кровь не связала меня с чудовищной Группой Связанных Дрейвенов.

То, как она замирает и смотрит на меня секунду, вызывает неприятное ощущение, скручивающее желудок. Я волнуюсь, что, может, она увидела цвет и это лишь добавило в её список причин, почему я недостоин её. Затем она сглатывает и опускает подбородок, выходит из комнаты и запирает за собой дверь — и это совсем нехарактерно для неё.

Она не говорит мне ни слова.

Молчание между нами — не редкость, но вместо обычного высокомерного вида, которым она обычно окутывает себя и который медленно сводит меня с ума, она просто молчит.

Когда я придерживаю для неё двери по пути, она кивает мне в знак благодарности, а затем осматривает оживлённый коридор, словно ищет среди ребят, с которыми я вырос, спящего агента Сопротивления. Я, в общем‑то, тоже так делаю, но я в таком состоянии уже месяцами. С той секунды, как она появилась в Дрейвене, я гипербдителен к каждому Одарённому рядом с ней и готов перервать им глотки в ту же секунду, как они причинят ей хоть какой‑то вред.

После ещё нескольких быстрых взглядов в её сторону в горле начинает расти комок. Сейчас в ней нет ничего вызывающего. Звучит не так уж много, но единственный раз, когда моя Связанная не в нападении, — это когда она с Сейдж, и только когда они одни — или думают, что одни, по крайней мере. Это первый раз, когда она такая в моём присутствии. Она не угрюма и не раздражена, явно не зла и не напугана, но в её глазах нет и жалости, и я начинаю думать, что кто‑то рассказал ей про Тоби.

Погружённый в эти мысли, я почти упускаю это.

Чёрт, я так глубоко в своих мыслях сейчас, что почти пропускаю величайшее, самое потрясающее событие, которое когда‑либо случалось.

Её Узы тянутся ко мне.

Едва ощутимое ощущение, словно лёгкое, как пёрышко, прикосновение, больше воздуха, чем контакта, они ищет мои Узы в древнем порыве к соединению и утешению, о котором я только слышал. Замерев на месте, я могу лишь глупо таращиться на неё. Я не осознавал, насколько безнадёжным стал во всей этой неразберихе, пока не сейчас, потому что это крошечное, хрупкое, мимолётное прикосновение заставляет меня хотеть сломаться и расплакаться.

Её Узы исчезают прежде, чем я успеваю осознать, что происходит, а мои собственные тут же бросаются за ними, окутывая меня волной ледяного негодования из‑за упущенной возможности соединения. Чёрт, это почти парализует меня: тугой поводок моего контроля натянут сильнее, чем когда‑либо прежде, и к тому моменту, как я прихожу в себя, я практически потею.

Мне требуется секунда, чтобы взять себя в руки, прежде чем я наконец могу разомкнуть губы:

— Прошлой ночью ещё трое Одарённых были похищены из одного закрытого сообщества примерно в двадцати минутах отсюда. Мой кузен был одним из них.

Теперь она паникует.

Не чуть‑чуть — она паникует так, как может только Одарённая. Словно её Узы посылают сигнал бедствия, беззвучную тревогу, исходящую от неё, которую невозможно объяснить, но невозможно и забыть. Мои Узы рвутся ответить на него, извиваясь в ярости от вкуса её страха, от того, как он сгущает воздух вокруг нас обоих, пропитывая мои лёгкие с каждым вдохом.

Та самая девушка, которая на прошлой неделе смотрела на ту суку из пруда так, будто в этом не было ничего особенного, теперь на грани срыва Дара.

За исключением того, что, по словам моей Связанной, у неё его нет.

Бросив взгляд на её испуганное лицо, я ловлю на себе её расширенные глаза — лишь на секунду, прежде чем они отворачиваются. Здесь слишком много людей, чтобы остановиться и поговорить, как бы отчаянно мне ни хотелось знать, о чём она думает, так что вместо этого я направляюсь прямиком в столовую. Опустив взгляд, я сосредоточен на том, чтобы лавировать между телами и защищать мою Связанную от утренней толчеи.

К тому моменту, как мы садимся друг напротив друга с полными тарелками, её страх уходит, и, слава богу, за это. Столовая — единственное место на кампусе, где в это время дня тихо, но все взгляды здесь устремлены на нас, и вокруг нашего стола держится широкий периметр, пока остальные студенты ищут себе места.

Шёпоты и перешёптывания звучат не так уж почтительно, расстояние ничего не скрывает, но никто не встречается со мной взглядом, пока я отмечаю, кто здесь.

Интерес зала, возможно, полностью сосредоточен на нашем столе, но на этот раз явно из‑за меня. Никто не пытается подойти к нам напрямую, но несколько моих товарищей по футбольной команде бросают на меня взгляды, словно хотят подойти и поговорить, но не станут, пока рядом моя Связанная. Сегодня она словно щит для меня, вместо того чтобы я защищал её, и, несмотря на то, насколько это вывернуто наизнанку, это меня утешает.

Она тоже не знает никаких подробностей, но не выспрашивает. Единственный человек, от которого я не против услышать вопросы, которого я, может, даже хочу видеть задающим их, но вместо этого она берёт тайм‑аут в своей защитной тактике, чтобы дать мне пространство для дыхания. Это доброта, которой я не ожидал, особенно когда остальные студенты не дают мне даже этого, хотя и называют друзьями.

Может, я не так жалок, как думал сначала… может, для этой Связи всё‑таки есть надежда.

Доев первую тарелку, я останавливаюсь, чтобы посмотреть на мою Связанную, вместо того чтобы сразу пойти за добавкой, как обычно. Она ест медленнее, чем обычно, всё ещё поглядывая вокруг, чтобы следить за обстановкой, но почти не смотрит на меня. Мне нравится, что она явно защищает меня, как может, но чем дольше её взгляд отведён, тем отчаяннее я хочу привлечь её внимание.