К чёрту их всех.

— …Нагрубила Джованне? Даниэлла теперь охотится за ней. Дрейвен рискует остаться без единого союзника при таком раскладе… О. Давай… перенесём это куда‑нибудь ещё.

Я даже не утруждаю себя поднять взгляд. Доктор Камиле Тоби — ещё один лектор в Дрейвене, и его голос похож на скрежет ногтей по доске: раздражающий и безошибочно узнаваемый. Он ненавидит меня с тех пор, как преподавал у меня на втором курсе, — из‑за его неспособности признать поражение и моего собственного отказа отступить.

Он — угроза.

Я осушаю бокал одним глотком, поднимаю его над головой, прежде чем поставить обратно, чтобы убедиться, что Эл подойдёт и наполнит его снова. Он справляется с этим хорошо и игнорирует моё кипящее молчание, пока я уговариваю свои Узы отказаться от ненужного кровопролития. Не то чтобы мне было дело до жизни доктора Мудака.

Я никогда не закончу эти дурацкие работы, если буду охотиться на каждого Одарённого, достаточно глупого, чтобы представлять угрозу мне и моему брату.

Они все — угрозы. С ним разберутся, но мы только подвергаем себя риску, если будем бросаться за каждым болтуном. Есть пределы тому, что может сделать даже Торговец Смертью.

Желудок сжимается вокруг бурбона, будто тот прожигает дыру в слизистой. Слова, которые я бросал в Грифа, словно гранаты, теперь взрываются в моих руках. У меня есть пределы, как и у него, как и у всех нас.

Тот Одарённый, который вывел из строя Грифа, может вывести из строя и меня — особенно если я трачу своё время и энергию на жалких сплетников.

Смерть приходит от рук слабых, объединённых своими страхами, ставших неудержимыми благодаря своей численности. Не позволяй им оставаться безнаказанными.

Наша Связь зависит от нашей силы, и на этот раз у нас будет всё.

«На этот раз…» — она одержима этим разом, этой Связанной, и желчь, подступающая к горлу, почти душит меня. Кожа противно покалывает при мысли о прошлом разе, о последней Связанной, к которой меня привязали против воли. Я сжимаю руки в кулаки так сильно, что боль отдаёт в руки, а пот начинает выступать на лбу, пока белый свет пляшет перед глазами. Панику мгновенно останавливает физическая боль от моих травм.

Ужасное состояние моих пальцев трудно игнорировать даже тем, кто не знает, как они оказались сломаны или оставлены заживать в том изуродованном виде, в каком они сейчас. Единственный метод заземления, который я когда‑либо находил и который действительно работает, чтобы остановить сползание в безумие, полное ненависти к себе, — это напоминание о том, что я однажды попытался дать отпор. Я пытался остановить ту женщину, и моё тело никогда полностью не восстановится после этого поступка, так же как мой разум никогда не оправится от неё.

Это почти стоило мне жизни, но я узнал не только то, что был слишком слаб, чтобы убить Эммалин, но и то, чего эта неспособность будет стоить нам всем. Её след проник в каждую трещину и щель моей жизни, отравляя всех вокруг меня, ослабляя силу имени Дрейвен до точки слома.

Мой отец был уничтожен ею.

Мой брат тоже будет. Возможно, он избежал каких‑либо последствий за её смерть, но Норт уже больше десяти лет пытается и не может изменить то, как нас обоих воспринимают. И Одарённые, и Неодарённые — все они знают, что среди них есть хищник, как только видят нас обоих, и насильственная кончина Нолана Дрейвена — доказательство, на которое они указывают.

Словно дожидаясь, пока мои мысли вернутся к обычному упорядоченному состоянию, в тот момент, когда хаос рассеивается, мои Узы снова говорят:

— Однажды Связанная, мы станем безграничны. Нет предела силе моей Связанной.

Я усмехаюсь, снова сжимая бокал и оглядывая бар, чтобы отвлечься. Он немного опустел: доктор Мудак явно спугнул остальных посетителей, но несколько студентов всё ещё сидят у стойки, а другие толпятся вокруг бильярдного стола, достаточно уважительно играя и шутя на громкости, которую я до сих пор мог игнорировать.

— У девушки нет Дара… или так она утверждает. Скажи мне, что это такое, и я рассмотрю возможность Связи.

Волна проходит через мой разум, когда мои Узы снова отстраняются от меня, оставляя напоследок одну реплику, словно укоряя меня:

— Ты не можешь лгать мне. Мы одной мысли, дитя.

Вместо того чтобы оскорбиться из‑за пренебрежения, волна триумфа заставляет улыбку на мгновение расплыться по моему лицу. Я разозлил её — немалый подвиг, и, если повезёт, это заставит её замолчать до конца недели.

Осушив бокал снова, я снова сосредотачиваюсь на работах и стараюсь не позволять мыслям отвлекаться. В лучшие времена это сложная задача, но сейчас она стала невозможной.

Я снова ненавижу эту девчонку.

Настойчивее всего, что мучит мой разум сегодня, — её работа, которую невозможно выбросить из головы. В её мнениях нет ничего особенно блестящего или новаторского, никаких новых идей о беспорядках или о древних семьях Одарённых, составляющих Совет, которые могли бы пробудить моё любопытство, и всё же она не выходит у меня из головы всё время, пока я проверяю остальные работы.

Я думал, что, прочитав её первой, избавлюсь от неё, вместо того чтобы она нависала над моей головой весь оставшийся вечер. Я отметил её, как только прочитал её имя, но не мог отложить в сторону, не прочитав сначала.

Даже пока я медленно пробираюсь через остальные задания её однокурсников, определённые мысли, на которых она сосредоточилась, застревают в моей голове. Её точка зрения слишком проницательна для необразованной беглянки, а области исследований, которые она выбрала, превосходят большинство её сверстников. Хуже того, в её работе было по меньшей мере дюжина конкретных фраз, которые эхом отдаются в моей голове, несмотря на все мои попытки отбросить их, пока я наконец не вытаскиваю эту чёртову работу из стопки проверенных, чтобы перечитать её.

Схватив свой блокнот — колоссальный беспорядок из исследований и обрывков информации, которые я регулярно собираю в течение дня, — я принимаюсь за более тщательный разбор работы. Сначала сложно абстрагироваться от того, кто написал эти слова, но как только я это делаю, начинаю выписывать всё, что бросается в глаза, не останавливаясь, чтобы задаваться вопросами и сомневаться. Более глубокий анализ можно оставить на потом, когда все подозрительные моменты будут собраны в одном месте.

Тактики идеологической обработки.

Выборочное отношение к типам Одарённых.

Маркеры ДНК.

Концентрация типов Даров в зависимости от географического положения.

Закономерности роста и падения рождаемости на протяжении десятилетий конфликтов.

В этом нет ничего, что должно было бы меня насторожить, но список растёт.

Меры, принятые для остановки эскалации насилия. Список наблюдения за Одарёнными, который когда‑то считался мифом, оказался индексом Даров и родословных, который Сопротивление вело, чтобы предсказать, когда, скорее всего, родятся Одарённые беспрецедентной силы — благодаря установленным закономерностям, обнаруженным в ходе этой работы. По какой‑то причине, всё ещё находящейся за пределами нашего понимания, в обществе есть «горячие точки», которые, похоже, дают больше шансов на появление Даров Высшего Уровня, независимо от родословной.

Усилители.

Как доза героина, адреналин мчится по моим венам так быстро, что я почти теряю сознание.

Дрожащими пальцами я листаю блокнот назад, к сканам разведданных и своим заметкам, пока не нахожу это. В шифре шла речь об «усилении» силы. «AMP» использовалось несколько раз в текстах.

Дар Грифа был усилен и обращён против него самого. Это был не Нейро, как он думал, но это явно не пассивный Дар. Когда его направили против него, величайшая угроза для Сопротивления в его Так‑команде была устранена за долю секунды — благодаря силе его Дара, а не вопреки ей.

Это Бесконечное Оружие Сопротивления.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

НОРТ

В обычный четверг вечером в радиусе ста миль от Дрейвена за час пропадают двести Одарённых.

Это крупнейшее массовое похищение со времён беспорядков семидесятых годов — и почти невозможно удержать эту информацию в секрете. Если сообщество узнает о масштабах того, с чем мы имеем дело прямо сейчас, начнётся массовая паника и новая волна бунтов — только на этот раз она прокатится по нашим собственным рядам.

Мы не готовы справиться с этим, несмотря на все мои усилия и усилия других Одарённых, которым действительно не всё равно — в отличие от большинства. Я единственный член Совета, который приходит в офис и работает всю ночь напролёт в ответ на случившееся, единственный Одарённый с креслом в Совете, кто хмуро изучает карту известных лагерей сортировки и планирует разведывательные миссии в попытке найти пропавших. Я единственный оставшийся член Совета, кто чувствует себя опустошённым на рассвете — без каких‑либо новостей.

Остальные появятся позже днём на собрании, но сама мысль о том, чтобы сидеть напротив них всех, наполняет меня такой яростью, что, возможно, мне стоит его отменить или отказаться от участия. Это было бы не просто удобно — это необходимо, учитывая, что мы все должны быть здесь и что‑то делать: работать с Так‑командами, реагировать на угрозу, проверять, как строители в Убежище обеспечивают безопасность людей, или заниматься чем‑то ещё полезным.

Единственная участь хуже этого собрания, конечно, — вызов в Дрейвен из‑за того, что моей Связанной грозят дисциплинарные меры за проступок. Мне даже не нужно спрашивать: каждой клеточкой своего существа я знаю, что за этим стоит Нокс, и теперь мне придётся осторожно балансировать между травмой моего брата и тем ущербом, который тайны моей Связанной наносят всем нам.

Без сна, без еды и без единой минуты тишины с той секунды, как мы получили известие о похищениях, почти невозможно спорить со своей Связанной и противостоять её требованиям — так что нет худшего времени для того, чтобы находиться рядом с ней. Мне требуется десять минут, чтобы успокоиться достаточно для того, чтобы собрать ноутбук и кое‑какие документы для чтения по дороге, прежде чем уехать.

В тот момент, когда я открываю дверь своего кабинета и делаю шаг в коридор, ко мне разом бросаются с десяток человек, будто ждали у моей двери часами. У каждого в руках кипы бумаг и планшетов с данными, и все начинают говорить одновременно, их взволнованные голоса становятся всё выше, пока они борются за моё внимание:

— Советник Хеннесси пытался дозвониться до вас по поводу своих опасений насчёт переезда ради безопасности, это становится довольно срочным, потому что в его летнем доме сейчас слишком холодно…

— Советница Талли не может связаться со своим флористом, который был из этого района, есть ли какие‑то новости…

— Советник Шарп хочет знать…

Одно лишь упоминание этого невыносимого мерзавца обрывает моё терпение пополам, и все разбегаются, как перепуганные мыши, от рыка, который я выпускаю в гневе:

— Довольно! Я не позволю, чтобы меня атаковали прямо у входной двери, а вы все выдвигали требования, которые сочли нужными ваши начальники! Возвращайтесь к своим советникам, передайте им, что я буду на собрании и рассмотрю их опасения там. А до тех пор перестаньте паниковать и вернитесь к работе на благо сообщества, а не только тех, кто щёлкает пальцами с своих мягких кресел!

Я успеваю сделать ещё три шага по зданию, прежде чем меня останавливает очередной самодовольный протяжный голос:

— Советник Дрейвен, вы не считаете, что ситуация заслуживает паники?

Повернувшись на каблуках, я вижу рядом с собой Даниэллу с невинным выражением лица — настолько же подлинным, как и тот «Ролекс», который Шарп подарил мне, когда я занял своё место в Совете. Коробка, в которой он лежал, стоила больше, чем сами часы, — оскорбление, которое он даже не пытался скрыть.

— Этот «вопрос», как вы его называете, — ужасное и бессмысленное преступление против нашего сообщества. Это акт войны, совершённый бесхребетными и садистскими немногими, кто использует имеющуюся у них власть, чтобы сеять страдания ради собственной выгоды. Они упиваются нашими страданиями, нашими страхами и нашим расколом. Я не поддамся их желанию спровоцировать панику, которую они могли бы использовать, — просто не дав им этого.

— Будьте уверены, Даниэлла, это злодеяние не останется без ответа.

Она ухмыляется в ответ, будто что‑то выиграла, будто ей удалось как‑то забраться мне под кожу, хотя на самом деле всё наоборот. С каждым словом, слетающим с моих губ, моя решимость только крепнет. Терпеть присутствие столь очевидных сочувствующих Сопротивлению — непростая задача, но безопасность моего сообщества и наиболее уязвимых Одарённых стоит личных жертв.

Независимо от нашей текущей ситуации, я по‑прежнему считаю, что моя Связанная стоит этих жертв.

Телефон вибрирует в кармане, словно напоминая мне о текущем положении моей Связанной и о том, как мало внимания я хочу тратить на эту мерзкую женщину. Меньше чем за минуту я успеваю успокоить тех немногих Одарённых на пути от моего офиса к машине, кто заслуживает такого внимания, после чего Рейф везёт нас к кампусу колледжа, и мы не обмениваемся ни словом.

Вздох, который я испускаю, когда здания появляются в поле зрения, пропитан усталостью и всепоглощающим разочарованием, которые я пытаюсь — и, вероятно, безуспешно — скрыть с лица.

— Мистер Шор звонил, появились новые обстоятельства, которые он должен обсудить с вами лично. Должен ли я сообщить ему, чтобы он встретился с нами здесь, сэр?

По крайней мере, моя натянутая улыбка Рейфу искренняя — ощущение её на лице приносит облегчение после столь долгого ношения маски «хорошего советника».

— С учётом ситуации, ради которой я сюда приехал, боюсь, присутствие Грифа только усугубит дело. Мы можем встретиться с ним в поместье после того, как закончим здесь.

Рейф легко кивает, ловко лавируя в печально известной переменчивой пробке — так, как мне никогда не удавалось, — пока мы не оказываемся перед административным зданием. Десятки студентов ходят вокруг: одни целеустремлённо, другие явно просто убивают время между занятиями. Нет никаких признаков того ада, в который, я уверен, мне предстоит войти. Глубоко вздохнув, я стираю всякое выражение с лица, благодарю Рейфа, выхожу из машины и поднимаюсь по лестнице.