Проведя рукой по костюму, когда вхожу в приёмную, я стараюсь не морщиться от того факта, что всё ещё ношу его — я надел его вчера утром. Мнущийся и небрежно выглядящий, я не сомневаюсь, что кампус будет обсуждать стремительное ухудшение моего внешнего вида из‑за отказа моей Связанной.

Им всем нужно скорректировать восприятие реальности.

— Спасибо, что позвонили, Шерри. Я разберусь с этим, так что вам больше не придётся смотреть на мою рыдающую Связанную.

Помощник декана Майера поднимает взгляд от стола, и облегчение заливает её лицо в ту секунду, как она видит меня.

Бросив взгляд через плечо на мою Связанную, она отвечает:

— Она вовсе не доставляет хлопот, мистер Дрейвен. Просто я думаю, что ей нужна поддержка.

Я знаю Шерри дольше, чем у меня были настоящие отношения с Ноксом, — из‑за проклятого влияния моей тётки, — и гримаса, которую она делает в ответ на мой резкий тон, пробивает ту дикую ярость, в которую меня вогнали сплетни. Я мгновенно сожалею о своём тоне и поворачиваюсь к ней с раскаявшимся видом:

— Прошу прощения за то, что позволил своему разочарованию взять верх надо мной, Шерри, вы определённо не заслуживали такого обращения. Мой брат допустил ошибку из‑за собственных разочарований, и наша Связанная снова несёт на себе основную тяжесть сплетен. Трудно ориентироваться в этих противоречиях, и я не справляюсь.

Это максимально близко к тому, чтобы критиковать его — дальше я себе не позволял.

Вина пронзает мою грудь, и требуется вся моя сила, чтобы не схватиться за неё в отчаянии. Последнее, что мне нужно, — чтобы ко мне вызвали Целителя из‑за реакции на собственные неудачи.

Шерри издаёт тихий вздох, качает головой и спешит меня успокоить:

— Она такая юная и без родителей! Хорошо, что у неё есть вы.

Я снова бросаю взгляд на свою Связанную, но она смотрит в пол, а слёзы по‑прежнему безостановочно текут по её щекам. Вокруг неё витает аура ярости, а не страдания, и я не понимаю, как Шерри могла принять это за что‑то другое.

Ещё раз ободряюще улыбнувшись, я обхожу её стол и подхожу к своей Связанной, останавливаясь перед ней. Она не реагирует какое‑то время, и когда наконец поднимает глаза, чтобы встретиться со мной взглядом, потухший огонь в них вместе с опущенными плечами ещё сильнее сжимают мне грудь.

Я не могу дрогнуть сейчас или поддаться её играм, даже если последствия её действий теперь причиняют ей боль.

Это борьба, но я заставляю свой тон оставаться низким и ровным:

— Шерри сказала, что всё из‑за какой‑то работы. Она у тебя с собой?

Она кивает без единого слова и даже без капли своего обычного запала. Тянущее чувство в груди становится всё настойчивее, острее и нетерпеливее, пока это же ощущение не распространяется по моим конечностям, и меня наполняет потребность что‑то сделать. Я отворачиваюсь от своей Связанной прежде, чем совершу какую‑нибудь глупость — например, утешу её или вытащу из этого здания подальше от всего этого фарса, в котором мы все застряли.

Без стука я открываю дверь в кабинет декана Майера. Он вздрагивает от моего внезапного появления, в то время как мой брат сидит напротив его стола совершенно невозмутимо.

Никаких его теневых ночных кошмаров не видно, но мне не нужно их видеть, чтобы знать: его Узы бодрствуют, осознают происходящее и отслеживают всё взаимодействие. Теперь это для меня вторая натура — ощущение, над которым у меня нет контроля, и всё же оно определяет каждое моё действие в отношении брата. Когда‑то я думал, что это особенность Торговцев Смертью, ещё одна аномалия нашего проклятия, но теперь я знаю: это какая‑то необъяснимая связь между нашими чудовищными Узами, выходящая за рамки нашей Группы Связанных.

Это предупреждение действовать осторожно.

Нокс вообще не реагирует на моё присутствие, его взгляд прикован к картине, висящей за спиной Майера. Раньше она висела в столовой дома моих родителей — в том доме, куда я не мог ступить после смерти матери, — и я забыл до этого момента, что вся коллекция картин моего отца выставлена по кампусу Дрейвена по просьбе Уильяма.

Попытка сохранить память и наследие брата, не вызывая подозрений у Совета, явно растревожила Нокса воспоминаниями из детства, которые никогда не должны были на него обрушиться.

Я сажусь рядом с ним, с отработанной лёгкостью принимая позу, ясно дающую понять: независимо от того, с какой стороны стола я сижу, моё слово в этом вопросе будет окончательным. Редко мне приходится действовать так, но я готов на всё, чтобы защитить брата — и свою Связанную.

Майер переводит взгляд с одного на другого, явно озадаченный, а затем одаривает меня натянутой улыбкой, вытирая пот со лба:

— Я понимаю, что ситуация деликатная, но я оказался в довольно затруднительном положении.

Откинувшись на спинку стула, я пожимаю плечами:

— Уверен, мы сможем прийти к соглашению относительно правильного решения.

Взгляд Майера мелькает в сторону Нокса, прежде чем снова встретиться с моим:

— Вы кажетесь очень уверенным, но, к сожалению, профессор Дрейвен, похоже, не разделяет этих взглядов.

Почти невозможно не стиснуть зубы и не выдать своё раздражение наружу, и спокойная улыбка на моём лице вот‑вот рассыплется. Я отказываюсь смотреть на Нокса или вовлекать его в разговор. Любая возможность для язвительности и насилия будет им непременно использована в таком состоянии, и Майер не переживёт столкновения.

— Олеандр Фэллоуз посещала все занятия и достаточно уважительно участвовала в обсуждениях. Такое поведение нехарактерно для неё, и вопрос следует решить предупреждением.

Майер выглядит так, будто предпочёл бы умереть, чем продолжать, но, надо отдать ему должное, он продолжает:

— Даже если я соглашусь с этим, советник Дрейвен, это не решит проблему полностью. Нет смысла в том, чтобы студентка посещала занятия, которые она провалит. А профессор Дрейвен ясно дал мне понять, что именно это и произойдёт.

Кровь и боль.

Последнее, что нужно этому разговору, — вмешательство моих Уз. Чёрная полоска дыма обвивает моё запястье в предупреждении, и когда я слегка сдвигаюсь, чтобы скрыть её, внимание Нокса наконец обращается ко мне. Он не смотрит на меня и даже не поворачивается в мою сторону, но изгиб его губы говорит более чем достаточно.

— Пока Фэллоуз способна посещать занятия, от профессора Дрейвена больше ничего не требуется. Я возьму остальное на себя. Если личное присутствие на занятиях невыносимо, она может перейти на просмотр лекций онлайн. Она будет посещать занятия, а профессор Дрейвен продолжит исполнять свои обязанности — и то, и другое без каких‑либо последствий.

***

Вививн Уэнтли редко отдаёт приказы или выдвигает требования, но когда он это делает, я без вопросов освобождаю для него время в своём расписании.

«Тебе нужно найти для меня время сегодня».

Неопределённость этих восьми слов — без приветствия и каких‑либо любезностей, смягчающих их, — ложится на мои плечи неприятной тяжестью. Я не боюсь этого человека, как многие мои сверстники, но я чертовски его уважаю.

Если он ищет встречи со мной с такой срочностью, это стоит моего времени и внимания.

Но это вовсе не значит, что сегодня, из всех возможных дней, легко выкроить время в своём графике.

К моменту, когда пришло его сообщение, я уже проводил свою разъярённую, плачущую Связанную обратно в её комнату в общежитии. И хотя ситуация разрешилась, я не чувствую никакого удовлетворения.

Поездка на машине обратно в поместье с Грифоном тоже была полна напряжения из‑за моего кипящего раздражения и его бычьей ярости. Я начал читать работу моей Связанной, чтобы отвлечься от скверного настроения и не затевать очередной бессмысленный спор, но к третьему прочтению я забыл обо всём остальном — кроме неё.

Грифон демонстративно отказывался сказать мне хоть слово — вероятно, уверенный, что только усугубит ситуацию. Мы и так уже на натянутых отношениях, но как только он вырвал у меня страницы, чтобы прочитать их самому, презрение в воздухе практически растворилось.

Впрочем, нет большого секрета в том, почему я так ею одержим. Она не выкладывает в эту работу все свои секреты, но с каждым прочтением я несомненно узнаю о своей Связанной больше, чем из любого разговора, который я когда‑либо пытался с ней завести.

Как пионеры в области образования и исследований Одарённых, продолжение вести сообщество за собой примером и ставить во главу угла высокое образование — одно из многих обязательств, которые я должен был взять на себя как наследник семьи Дрейвен. Но это также был один из немногих путей, которые Нокс выбрал, чтобы идти рядом со мной без возражений.

Его энтузиазм в отношении образования и исследований сыграл ключевую роль в налаживании с ним отношений, когда мы с Уильямом привели его домой. В результате, получив степень бакалавра с двойным профилем по истории и управлению политикой для Одарённых, я продолжил обучение и получил степень магистра, а затем и докторскую степень.

Мне не нужны были эти степени, чтобы заседать в Совете, и очень редко кто‑то из других членов Совета выстраивает аргументы настолько умело, чтобы мне пришлось опираться на своё образцовое образование. Однако оно позволило мне взять на себя нагрузку, когда мой брат отставал в выполнении своих обязанностей, и я проверил как минимум тысячу других работ на ту же тему, что и работа моей Связанной.

Независимо от того, насколько человек умелый или, напротив, слабый, характер Одарённого удивительно легко прочесть по работе для курса «История 101». Тонкий выбор слов при обсуждении войны, то, как они выделяют одни события в ущерб другим, какие ужасы им трудно обсуждать беспристрастно — всё это рисует картину ума, стоящего за словами.

Олеандр Фэллоуз ненавидит Сопротивление и всё, что оно олицетворяет.

Она также их боится.

Я должен был бы почувствовать облегчение от того, что она не такая наивная и ребяческая Связанная, какой притворяется, но вместо этого я провожу остаток дня и большую часть вечера, уговаривая свои Узы не исчезать ночью, чтобы выследить тех, кто хочет её у нас забрать. Пока её слова бесконечно крутятся в моей голове, моё сердцебиение превращается в боевой барабан, призывающий мои тени к оружию и манящий меня выплеснуть тьму внутри.

Это почти невозможно игнорировать.

Погружённый в свои мысли, я не осознаю, что мы вернулись в поместье, пока Грифон резко не возвращает меня к реальности:

— Нокс доволен исходом своих мелких игр или мне по‑прежнему стоит беспокоиться о благополучии моей Связанной?

Повернувшись и увидев, что он смотрит на меня поверх листа бумаги, кажется, будто в моём лице для него что‑то интереснее, чем в записях моей Связанной — но как это может быть правдой, я понятия не имею.

Я жду, пока Рейф выключит машину и тактично выйдет с водительского сиденья, прежде чем ответить:

— Я сказал тебе, что разберусь с ситуацией с Ноксом — и я разобрался. Либо ты мне в этом доверяешь, либо нет. К тому же ты лучше кого‑либо знаешь, в каком состоянии благополучие Олеандр.

Он лишь смотрит на меня долгое мгновение, не говоря ни слова, прежде чем выйти из машины и оставить меня позади. Мне требуется ещё мгновение, чтобы убедить извивающиеся тени под моей кожей, что опасности нет и ничего хорошего не выйдет из того, чтобы всё вокруг разорвать на части.

Когда я наконец выхожу из машины, Рейф кивает мне головой без слов — словно живой святой, которым он и является, — а остальной персонал поместья избегает меня, как чумы. То ли уже разнеслась весть о том, как я провёл утро, то ли это просто зловещая аура, всё ещё прилипшая ко мне, — я не знаю, но я прямиком направляюсь в свой кабинет, чтобы не мешать им. Нет смысла расстраивать людей, которые точно этого не заслуживают, а пустая комната — именно то, что мне сейчас нужно, пока мой гнев опасно балансирует на грани.

Моё уединение не длится и часа.

Лишь пульсация реакции моих Уз в груди предупреждает меня о присутствии брата — его шаги настолько бесшумны на ковре, что так умеет только Дрейвен. Это единственный настоящий дом, который у него когда‑либо был, — убежище от всего, за которое я пролил кровь и заключил сделки, лишь бы он согласился здесь жить.

Я даже не знаю, считает ли он это домом.

Он не поднимает взгляда, чтобы отметить моё присутствие, когда садится в кресло в углу, которое предпочитает, но когда оно устраивается у его ног, кошмарное создание — да. Жестокое и свирепое, оно всегда «отдыхает» так, словно щенок добермана, — будто можно как‑то скрыть жуткую злобу, которая каким‑то образом исходит из его пустых глаз.

Оно меня не любит.

Чувство взаимно.

С планшетом в руках он почти сворачивается калачиком, словно готов полностью проигнорировать меня и всё наше утро в пользу своей работы. Меня это вполне устраивает, и я погружаюсь в отчёты, запросы на встречи и случайные листовки с разведданными, пока его голос резко не вырывает меня из этого водоворота.

— Что ты знаешь о Нулях?

Сам вопрос почти сбивает меня с толку, но я слишком хорошо изучил модели мнимого невнимания Нокса. Он может надолго погружаться в исследования, а потом выдавать точное решение любой новой напасти, которую Сопротивление подкидывает нам на пути.

Отложив страницы, которые держу в руках, я пожимаю плечами:

— Только то, что преподаётся в академическом курсе. Я никогда не проявлял к этому Дару достаточно интереса для самостоятельных исследований. Если это не относится к текущей ситуации, Нокс, у меня нет времени на загадки или внеплановые тесты.

Он не отрывает взгляда от планшета, острые глаза по‑прежнему скользят по экрану — он без труда читает, одновременно доводя меня до грани безумия:

— Ты придерживаешься теории, что это Нейро‑Дар, или считаешь, что это что‑то другое — нечто, чему мы ещё не дали названия?

Глубокий вдох.

— Я не задумывался над этим достаточно глубоко, чтобы иметь чёткое мнение по этому вопросу. Есть весомые аргументы в пользу обеих версий, но если бы ты заставил меня выбрать одну из них, я бы сказал, что это что‑то другое. У нас с тобой есть явное преимущество — наш опыт с проклятием Дрейвен, хотя мне и претит называть это так. Это значит, что мы оба знаем: существуют Дары, которые не вписываются в чёткие категории, как большинство других. Нули — не физический Дар, но они влияют на физическое. Они не Нейро, но их используют как таковые. Они не Элементалы, не Оборотни и уж точно не Торговцы Смертью. Они — что‑то иное.