— Её родители оберегали её, это ясно из досье. Большинство семей Одарённых опекают своих детей, так что это логично и никого из нас не насторожило, но… что, если дело не только в этом, Гриф? Они часто переезжали, и без какой‑либо реальной причины — по крайней мере, в документах ничего такого нет. Её мать неоднократно описывали как «внимательную» и «заботливую» — эти слова буквально врезались мне в память.

Чёрт.

Я выучил всё досье наизусть, и Кири права. И дело не только в её матери: отцы Оли описывались точно так же — внимательные и заботливые. Судя по отчётам, моя Связанная была центром их мира с момента рождения, её любили и лелеяли, она ни в чём не нуждалась.

А потом вся её семья погибла в автокатастрофе. Она — единственная выжившая.

Когда я поднимаю взгляд, чтобы встретиться глазами с Кири, она пригвождает меня к месту жёстким взглядом:

— Персонал больницы говорил, что твоя Связанная была тихой и робкой, слишком напуганной, чтобы попросить еды, и её приходилось подталкивать, чтобы она сходила в туалет и привела себя в порядок. Девочка в таком состоянии может сбежать, но как далеко она реально сможет уйти, чтобы Норт Дрейвен со всеми своими ресурсами её не нашёл? Он бросил на её поиски всё, что у него было, Гриф. Мы все это сделали. Как, чёрт возьми, эта напуганная маленькая девочка ускользнула от нас всех?

Меня чуть не тошнит.

— Мы бы знали, если бы её похитили… верно?

Ки пожимает плечами, пододвигая ко мне мою еду, хотя я теперь точно не смогу её проглотить:

— Может, её и не похищали. Может, кто‑то пришёл за ней, и она доверилась им, потому что была напуганным ребёнком. Может, она так усложняет вам всем жизнь, потому что травмирована из‑за какого‑то подонка, который её обрабатывал, или… чёрт, я не знаю! Всё, в чём я уверена, — в этом замешан кто‑то ещё, обязательно.

Она снова тыкает вилкой в еду, а потом наконец вздыхает:

— Если ты действительно хочешь моего совета, Гриф, то он таков: вам всем нужно сделать шаг назад и вспомнить, что, какой бы взрослой и дерзкой она ни была сейчас, тогда… она была просто ребёнком. Нельзя винить её в этом вечно. И, может, вы наваливаетесь на то, что изначально не было её выбором. Может, она не злодейка в этой истории. Может, злодей — это ты.

СЕМНАДЦАТЬ

НОКС

Среди множества неизгладимых шрамов, которые оставила после себя моя мать, бессонница — один из немногих, кто регулярно приносит пользу моей жизни, а не угрожает уничтожить её при каждом удобном случае. От лекций в кампусе мне не отвертеться, и я отказываюсь допускать, чтобы моя подготовка в Так‑команде пошла на спад. Так что остаётся только тёмная ночь, чтобы разобраться с разведданными, которые мне удалось добыть во время той ныне печально известной самовольной разведывательной миссии.

Появление Норта передо мной лишь ещё сильнее меня бесит.

Спонтанные встречи после полуночи никогда не приносят хороших новостей. Когда они происходят в моём домашнем кабинете — потому что команда Шора ноет обо мне, выдвигая столько так называемых «веских претензий», что мой брат немедленно решает разыскать меня, чтобы выступить миротворцем, — я вынужден доставать бурбон, чтобы направить своё внимание на что‑то, что не закончится кровопролитием.

Может, я становлюсь таким же мягким, как и все они, только эту доброту я проявляю к своему вечно страдающему брату, а не к тому жалкому подобию Связанной, которым все они одержимы. Желудок сводит при одной мысли о ней.

Это ставит меня в крайне непримиримое настроение, уничтожая любые шансы насладиться диким чувством торжества, когда у меня находится контраргумент на каждую глупую претензию, о которой они нажаловались Норту, и я заставляю его признать, что они играют в мелочные игры.

Практически рухнув обратно в мягкое кресло напротив моего стола, Норт с силой трёт глаза, его голос звучит смертельно уставшим:

— Ты не можешь винить их за то, что они бросили тебе вызов, Нокс. Это ты застал их врасплох безрассудной и опрометчивой миссией, которая ещё должна доказать, что риски, на которые ты пошёл, того стоили. Половина команды пошла бы с тобой, даже если бы знала. Думаю, они больше злы на то, что ты их обманул, а не из‑за опасности, в которой они оказались.

Бросив яростный взгляд поверх края бокала, я усмехаюсь в ответ:

— Кто сказал, что я ничего не нашёл? Просто мне неинтересно обсуждать разведданные с тобой… тебя всё равно не заинтересует ничего, кроме этой глупой девчонки.

Его челюсть напрягается — и тут же расслабляется, но любое разочарование, которое я мог бы испытать из‑за его раздражающей неспособности дать мне достойный отпор, заглушается резким стуком костяшек в дверь, возвещающим о появлении Шора.

Норт бросает на меня взгляд — такой, который можно описать только как умоляющий, — но я игнорирую его, предпочитая изучать карту, разложенную поверх экзаменационных работ, которые я должен был проверять, и игнорируя этого мерзавца, который придвигает ещё один стул, будто я рад его видеть.

Разведданные, которые я изучал до их прихода, возможно, не так явно полезны, как остальные, что я уже передал, но я уверен: в них что‑то есть. Во‑первых, ни один из журналов, что я читаю, не был сгруппирован вместе.

В них содержится разная информация: GPS‑координаты, шифр, длинный и на вид произвольный список времени и дат, а также список почти из четырёхсот имён, ни одно из которых нет ни в одном из наших архивов — ни как пропавшие Одарённые, ни как подозреваемые сочувствующие, никак известные бойцы Сопротивления. Лишь немногие из них вообще фигурируют в реестрах Неодарённых. Единственная связь между ними — небольшое пятно красных чернил внизу страниц, настолько крошечное, что только зоркий глаз Азраэля смог разглядеть буквы:

I. W. I.

Для меня в этом нет никакого смысла — а значит, я одержим этим.

После долгого момента напряжённого молчания Норт наконец яростно бормочет:

— Шарп всё ближе к тому, чтобы перейти черту. Мы не можем продолжать делать вид, что не замечаем его истинных мотивов.

Хотя у меня нет никакого желания заново пережёвывать последний час допросов, смена темы бесит до одури.

Кому, чёрт возьми, есть дело до Шарпа, и почему он вообще до сих пор жив?

Я отказываюсь признавать, что Норт вообще что‑то сказал, а Гриф не двигается с места, где он хмуро смотрит в потолок через комнату.

После долгого выдоха, будто он измотан сверх всякой меры, Норт отвечает:

— Мы отслеживали его халтурные прикрытия и предотвратили дюжину рейдов благодаря разведданным, которые вскрылись. Я целиком за то, чтобы избавиться от него, но нам нужно это учесть.

Я ничего учитывать не собираюсь. Шарп не стоит таких усилий. Гримаса на лице Норта говорит, что он явно не согласен, но я сыт по горло тем, что мирюсь с этими шпионами Сопротивления ради пары намёков о расположении лагерей. Даже если он когда‑то был полезен, Шарп уже много лет не даёт нам ничего, что стоило бы продления его жизни.

— Я принёс целый набор разведданных, которые мы всё ещё обрабатываем — что ещё может быть у этого идиота такого ценного, чтобы терпеть его дольше?

Гриффон даже не смотрит в мою сторону, полностью игнорируя меня, когда поворачивается к Норту:

— Без него мы бы не нашли нашу Связанную. Именно его небрежное прикрытие дало нам районы для поиска.

Я ненавижу, когда меня так игнорируют.

Шор, этот мерзавец, прекрасно это знает, но даже осознание того, что он делает это назло, не останавливает ярость, разгорающуюся у меня внутри.

Усмешка кривит мои губы:

— Это было совпадение, и уж точно я не стану его за это благодарить. И вам тоже не стоит, лебезя перед девчонкой, которая вас бросила.

Его челюсть сжимается, затем глаза мельком смотрят в мою сторону, прежде чем снова фиксируются на моём брате. В них что‑то изменилось, и я на секунду задерживаюсь, разглядывая его, — ярость превращается в кислоту, которая скапливается у меня в животе, пока не начинает бунтовать.

Он настолько очевиден, что с тем же успехом мог бы быть физически прозрачным.

— Что эта девчонка сказала, чтобы залезть тебе под кожу теперь?

Взгляд, который он бросает на меня, впрыскивает адреналин в кровь, зажигая меня быстрее, чем любой наркотик, который я мог бы раздобыть.

Подтачивать его Узы может быть защитной мерой, но удовольствие от того, чтобы дразнить остальную Группу Связанных, — неожиданный бонус, к которому я быстро начинаю испытывать жажду.

Часть меня наслаждается их болью, давит на них, тычет в их самые слабые места, пока они не сломаются. Это самая тёмная часть меня — та, что была разорвана в детстве и теперь покрыта рубцовой тканью; это гротескная и пугающая вещь. Ну, я уверен, что именно так описал бы это мой брат или Гриф. Я же скорее назвал бы это предупреждением о том, что ждёт их всех в конце этой тоски, которой они все одержимы, каждый по‑своему.

Вот что эта девчонка сделает с ними, как только доберётся до них.

— Дело не в том, что она сказала или сделала, — я пересматривал все разведданные, которые мы собирали о ней годами, и мы что‑то упустили. Я это знаю. Даже с нашей лучшей версией того, как выглядели последние пять лет её жизни, остаются пробелы. Слишком много, чтобы их игнорировать. Я не знаю, что это, не представляю, где ещё искать, но я уверен: мы что‑то пропустили.

Взгляд Норта одновременно со мной устремляется на Грифа, но тот успевает заговорить раньше, чем я успеваю осмыслить эти слова:

— Откуда это взялось? Что произошло, что ты так в этом уверен?

Челюсть Грифа сжимается и расслабляется, потом снова сжимается, будто он пережёвывает слова, прежде чем выплюнуть их, и бросает на моего брата стальной взгляд:

— Я скажу одно и больше ничего, так что побереги слова, Дрейвен. Оли врёт не так много, как вы все предполагаете… по большей части она говорит правду.

Я усмехаюсь:

— Это мало что нам даёт, кроме того, что это её правда. Твой Дар не непогрешим. Это не Восприятие Смерти… и не Истинное Зрение.

Даже у этих Даров есть свои ограничения, но видеть, как лицо Грифа каменеет, стоит того, чтобы обойти правду стороной. Его взгляд медленно скользит по мне, но его Дар остаётся от меня на расстоянии — демонстративно, словно он насмехается над моей неспособностью держаться в рамках, пока сам неукоснительно соблюдает мои границы.

Сейчас я ненавижу его так же сильно, как и Норта.

Отодвинув карту Норта со своего стола, я возвращаюсь к единственной задаче, которая меня сейчас волнует, и игнорирую их реакции. Это навык, который я отточил много лет назад, — способность полностью их блокировать, когда они отказываются оставить меня в покое и дать работать.

Последняя страница, которую я изучал до вмешательства, — возможно, самый сложный фрагмент этой искажённой головоломки. Список характеристик, физических черт и описаний, которые не соотносятся ни с чем из того, что я вижу. Единственное, что хоть как‑то бросается в глаза, — единственная строка внизу страницы:

«Каждый всплеск обесцвечивает».

Образ волос девушки вспыхивает у меня в голове, зубы сжимаются, но, когда я снова просматриваю список, ничто даже близко не подходит для её описания. К тому же, не так уж редко травмирующее событие меняет внешность, особенно у Одарённых.

Почти наверняка её белые волосы — не признак её Дара. Теперь я в этом почти уверен. Недели исследований, а я всё ещё остаюсь с пустыми руками.

Когда Норт и Гриф наконец оставляют попытки вернуть моё внимание к безопасности их маленькой Связанной и оставляют меня заниматься работой, волна тревожного дискомфорта подталкивает меня ближе к краю безумия, пока я не вынужден вмешаться.

Мои Узы бодрствуют, маячат на задворках сознания, как всегда в эти дни. Наблюдают, оценивают, ждут момента, когда смогут застать девчонку одну, я уверен. Именно поэтому я изо всех сил стараюсь держаться от неё подальше.

Несмотря на возможные последствия, я обращаюсь к ней напрямую:

— Ты знаешь, почему её волосы белые?

Она отвечает сразу же:

— Конечно. Я знаю всё о своей Связанной.

Даже понимая, что не контролирую её мысли, мой желудок бунтует от этого ярлыка. Она это чувствует, знает причину и игнорирует её. Она не жалеет меня и не испытывает скорби из‑за того, что со мной сделали, а просто наблюдает почти клинически. Наверное, именно поэтому я это выношу — как свидетель своего жалкого и самого никчёмного состояния.

— Связано ли изменение цвета с её Даром? Есть ли у неё вообще Дар, достойный изучения?

— Конечно. Моя Связанная не имеет себе равных.

Она говорит так, будто это факт, а не мнение, и ледяные пальцы ужаса скользят вниз по моему позвоночнику. Отголоски воспоминаний, едва уловимых, пульсируют в моей крови, пока я не отталкиваюсь от стола, чтобы наполнить бокал заново и заглушить навязчивое желание найти эту девушку. Победит ли непрекращающееся требование моих Уз соединиться с ней или мои собственные желания уничтожить её — последствия будут одинаковыми.

Я наконец узнаю, достаточно ли сильны кошмары моего брата, чтобы противостоять моим собственным, потому что я не сомневаюсь: он выбрал эту девчонку вместо своих обещаний мне — и мне всё равно.

***

Бар «У Эла» тише, чем обычно бывает в пятницу вечером, но с учётом участившихся похищений и того, что Совет медленно начинает пожирать сам себя, я не удивлён. Доволен — да, но не удивлён.

Я сижу в кабинке, которую предпочитает мой брат, — своеобразная месть этому мерзавцу за то, что он не оставляет меня в покое. Мой бокал неуклонно наполняют в течение вечера, пока я наконец заканчиваю проверку работ для своих занятий в Дрейвене. Материал настолько мне знаком, что я мог бы проверять его во сне, будучи смертельно пьяным или в коме, но я всё равно ловлю неодобрительные взгляды половины посетителей, которые приходят и уходят. Опять же, это обратная сторона выпивки в студенческом городке: бары заполнены как сотрудниками факультета, так и студентами.