Меня тошнит.

Как бы он ни отрицал и ни ненавидел это, Узы Нокса откликаются на Оли. У Норта — тоже, как и у меня с Гейбом, — только я чувствую, что внутри неё что‑то шевелится. Это не Дар, нет никаких признаков какой‑либо способности, и я отказываюсь дальше копаться в её сознании, чтобы выяснить, что она там прячет, — но я знаю: внутри неё есть что‑то, что откликается.

Узы Оли больше не регистрируют присутствие Нокса.

Я никогда в жизни не видел ничего подобного, и на протяжении всего ужина грудь у меня сжимается так, что становится трудно дышать. Игры Нокса привели к одному: я буквально умираю от мысли о том, какой вред он ей нанёс. Необратим ли он? Это сама по себе реакция — или Нокс каким‑то образом нашёл способ разорвать их Связь? Чёрт, даже думать об этом безумно, но если кто‑то и достаточно безумен для такого, так это Нокс Дрейвен.

Когда Лана растягивает своё безосновательное враньё, Нокс ухмыляется.

— Я слышала, что ты годами жила на улице, продавая себя, чтобы поесть. Должно быть, тяжело вернуться к «правильной» жизни после того, как тебя так использовали.

Он тихо смеётся, бросая на эту суку взгляд, от которого даже мои Узы корчатся от ярости и отвращения. Я бросаю взгляд на Оли — она смотрит на Лану так, будто Нокса не существует. Осторожно, не используя свой Дар, я сосредотачиваю внимание на своей Связанной, пытаясь понять, откликается ли она хоть как‑то на это безобразие.

По‑прежнему ничего.

Только когда Гейб нерешительно бросает на неё взгляд, её Узы реагируют — волна, которую я не могу объяснить иначе, чем связью со мной, с её Связанными.

Она проявляется только рядом с нами.

Затем эта волна заставляет её вспыхнуть гневом — настолько горячим, что, даже отключив свой Дар от проникновения в её сознание, я не могу этого не почувствовать. Это похоже на извержение вулкана или, по крайней мере, на его начало. Чёрт, я практически вижу пар, идущий из её ушей при мысли о том, что Гейб верит мелочным выпадам Ланы Вудроу.

Она не понимает, что он им совсем не верит.

Он колеблется, стоит ли наброситься на эту суку за то, что она несёт чушь о его Связанной, потому что боится, что Оли разозлится из‑за того, что он вступился за неё. Она не могла бы винить его за это — не с учётом того, как она с ним обращается.

Как раз когда мне кажется, что я вот‑вот что‑то пойму о своей Связанной, Норт всё портит, вмешиваясь и практически бросаясь перед братом, как Щит:

— Нам нужно обсудить некоторые правила поведения на вечеринке.

Её глаза опасно вспыхивают, когда взгляд резко переключается на него, а ответ звучит как рычание:

— Зачем нам это делать? Я буду избегать тебя, как чумы, Гейб будет липнуть ко мне, как клей, а мы с Сейдж будем торчать в углу и молиться, чтобы смерть забрала нас и избавила от этого.

Нокс наконец отстраняется от этой ухмыляющейся суки, сводя на нет добрые намерения брата, и размахивает ещё одним красным флагом перед лицом моей Связанной:

— Однажды я переспал с Пламенной. Она так сильно кончила, что подожгла кровать. Надо бы позвонить твоей подружке и посмотреть, не нужно ли ей… расслабиться.

Моя Узы начинают рвать на части мой самоконтроль, умоляя выпустить их, чтобы поставить Нокса на место. Один взгляд на мою Связанную — и я почти теряю контроль… Чёрт, я почти обрываю верёвки, сдерживающие её, и позволяю этому вечеру скатиться в ад.

Она в бешенстве, но не надо быть гением, чтобы понять: она злится не из‑за того, что он плюёт на их священную связь. Нет, она в ярости из‑за того, что он так вульгарно говорит о Сейдж.

Норт и Гейб незаметно готовятся вмешаться физически — взгляды, которыми мы обмениваемся втроём, никто больше не замечает. Лана слишком занята тем, что хихикает и увивается вокруг Нокса, как идиотка, а он жадно впитывает ненависть Оли. А моя Связанная? Она скрежещет зубами так, будто представляет, что его горло зажато между ними, вырванное в одно мгновение. Воздух вокруг неё буквально дикий — будто даже её Узы готовы пойти на крайние меры и искупаться в его крови за такое поведение.

Моя Связанная не похожа на Оборотня, но такая животная реакция заставляет меня усомниться.

Мы все вздрагиваем, когда она резко отодвигает от себя тарелку — такая же взведённая, как и мы. Лана снова тихо хихикает, берёт свою брошенную вилку и наконец принимается за еду, будто выиграла что‑то тем, что прогнала мою Связанную.

Норт бросает на неё взгляд — и ухмылка испаряется в воздухе.

Гейб с трудом сглатывает, слишком хорошо понимая, что вот‑вот разразится за этим столом, но откашливается и говорит ей:

— Норту нужно, чтобы я проверил кое‑какие документы, мы пока не можем уйти.

Она опускает взгляд, будто пытается взять себя в руки, но дрожащий голос, которым она отвечает, выдаёт, что она, вероятно, проигрывает эту битву:

— Тогда я пойду пешком. Я не останусь здесь с ним.

Это здесь не вариант.

— Я тебя провожу.

Она бледнеет от моего ответа, будто это последнее, чего она ожидала, но не смотрит в мою сторону, когда быстро бормочет «спасибо». Я выбираюсь из этой кошмарной комнаты так быстро, как только могу, не переходя на бег, — лишь бы оказаться подальше от бреда Нокса.

Моя Связанная срывается на бег, чтобы догнать меня, упрямо бормоча себе под нос, какая глупая эта усадьба и все требования Норта, — и впервые я полностью с ней согласен.

***

Аромат моей Связанной всё ещё держится в салоне моего «Камаро», когда я пишу Кири, чтобы встретиться со мной за ужином, — желудок зверски урчит. Я никак не мог есть, слушая бред этой суки, и единственная причина, по которой я просидел там так долго, — желание опровергнуть свои подозрения.

Ужин вышел паршивым по всем статьям.

Вместо того чтобы встретиться где‑нибудь за жирной, дешёвой и простой едой, как я надеялся, Кири говорит мне ехать в её кафе. Оно закрылось несколько часов назад, и вряд ли она до сих пор убирается так поздно вечером, поэтому я заезжаю за упаковкой пива из шести банок и бутылкой вина. Единственное, что может сравниться с необходимостью разбираться с последствиями травматического взрыва Нокса, — это налоги.

И точно: я нахожу Кири за крошечным столом, втиснутым в угол складского помещения, окружённую коробками с едой навынос, кофейными чашками и бумажными салфетками, — она занимается налогами.

Её глаза загораются, как только замечают бутылку вина:

— Иногда очень полезно, что ты так хорошо меня знаешь. Я заказала тайскую еду в заведении через квартал. Сказала, что сама заберу, но теперь у них работает младший брат Эдди. Он принял заказ и сказал, что доставит его, когда будет готово. Чёрт, слушать, как он говорит, — всё равно что попасть в машину времени… почти заставляет скучать по этому мерзавцу.

Ничто на свете не заставит меня скучать по этому придурку.

Первый и последний долгосрочный парень Кири: она начала с ним встречаться, чтобы позлить Генерала, но потом влюбилась и в итоге переехала к нему.

А потом, спустя пять лет совместной жизни, он прислал ей сообщение, что нашёл свою Центральную Связанную и не вернётся.

Это распространённое явление, и я бы не стал его винить — если бы не то, как он это сделал: сообщением, не заплатил свою половину аренды, хотя знал, что родители лишили её поддержки, а потом ещё и распускал о ней слухи, чтобы его Центральная не разозлилась из‑за того, что он жил с кем‑то до их встречи.

Я с этим разобрался.

Эдди теперь не приближается к Дрейвенам ближе чем на сто миль. Эдди повезло, что он ещё дышит.

Кири фыркает, увидев выражение моего лица, и машет рукой в сторону табурета перед своим столом:

— Не стоило мне его упоминать; ты выглядишь так, будто собираешься позвонить Блэку и снова устроить на него охоту. Со мной всё в порядке, Гриф. Мне не нужно, чтобы ты гонялся за этим идиотом и доставлял Дрейвену новую головную боль на утро. Уверена, у него и так полно забот.

К чёрту заботы Норта.

Волна беспокойства тут же прокатывается по моему желудку из‑за собственной реакции. Господи, возвращение моей Связанной в дом Дрейвенов изменило всё. Вся тяжёлая работа за годы ожидания результатов наших анализов крови, затем годы поисков её — всё это рушится у нас под ногами, пока мы пререкаемся и ссоримся.

Я сажусь, передаю бутылку вина Кири, достаю банку пива и ставлю остальное на пол у ног:

— Его тарелка переполнена. Нужно помнить об этом, когда он делает что‑то настолько идиотское, что мне хочется взломать его мозг и нарыть для него целый набор новых кошмаров.

Кири поднимает бровь, доставая из ящика бокал для вина, где она его прячет:

— Чёрт. Что теперь случилось? Я думала, всё уляжется, раз твоя Связанная вернулась уже несколько недель назад.

Я почти осушаю банку пива одним глотком. Из‑за всего этого у меня едва ли был нормальный студенческий опыт, но выпить пива — не высшая математика.

Единственная причина, по которой я взял упаковку пива, а не что‑то покрепче, — я знал, что Кири спросит о моей Связанной, и я выдам себя с головой, если мне представится хоть малейший шанс.

— Господи, Гриф, что, чёрт возьми, произошло?

Я качаю головой:

— Ничего серьёзного, просто… сколько ещё я смогу наблюдать за всем этим, не теряя рассудка? Пробираться через минное поле травм Дрейвенов, змеиных интриг Совета, разведчиков Сопротивления и Связанной, которая не вписывается в картину… Я чувствую, что балансирую на грани потери всего.

Она моргает, потом наливает себе бокал вина до краёв — так, что его невозможно поднять, не пролив:

— Я не готовилась отговаривать тебя от прыжка с крыши, Гриф! Я думала, мы будем жаловаться на новые планы Совета по мирному соглашению или на последнюю публичную истерику Нокса, из‑за которой одно из его кошмарных созданий начисто откусило руку Рио. Чёрт, должно быть, всё очень плохо, если ты на пределе — у тебя терпения больше, чем у всех них вместе взятых!

Я открываю ещё одну банку пива:

— Даже близко нет. Обычно у меня просто больше информации, чем у них, чтобы на неё опираться. Гораздо сложнее сохранять хладнокровие, когда я не могу сам найти ответы.

Телефон Кири вибрирует и прерывает нас. Она бросает на меня взгляд, будто боится, что в своём отвратительном настроении я применю свой Дар к этому парню. Как бы ни было заманчиво выплеснуть часть своего раздражения таким образом, я не монстр. По крайней мере, не в том смысле, который беспокоит Совет… пока.

Откидываясь на стуле, я скрещиваю руки и киваю ей — единственное заверение, которое могу сейчас дать, что не собираюсь совершать неоправданное убийство.

Как бы сильно меня ни искушало.

Кири возвращается к столу и расставляет еду перед нами — запах, как всегда, потрясающий. Еда в особняке Дрейвенов всегда идеальна, но есть что‑то в еде навынос с сестрой в задней части её кафе, с разложенными вокруг бумагами по налогам и её любимым плейлистом из колонок, — именно это мне было нужно больше, чем я смог бы выразить словами. До того, как у меня появилась Группа Связанных, у меня была Кири. Что бы ни случилось со мной или с ней, мы всегда прикрывали друг друга.

Возможно, именно эта мысль заставляет меня говорить чуть яснее.

Я проглатываю кусок, не отрывая взгляда от еды, но чётко произношу, нарушая уютное молчание:

— Проблема в том, что я всё время сомневаюсь. Я всегда знал, чего хочу, делал то, что считал правильным, и опирался на свой Дар, чтобы направлять свои решения. Я не переступлю эту черту с моей Связанной — я не хочу быть таким человеком, ни как мужчина, никак Связанный. Но… я не ожидал, что будет так сложно понять, как поступить правильно.

Кири медленно кивает, рот у неё полон, и я продолжаю, прежде чем она успевает что‑то сказать. Чувствую, что должен выложить всё сейчас, иначе это ускользнёт.

Я прочищаю горло:

— Я доверяю тебе больше, чем кому‑либо. Если мой Дар ослепляет меня, насколько сильно я этого хочу, я верю, что ты скажешь мне. Сорви пластырь и просто… дай этому выйти наружу. Может быть, тогда я наконец пойму, как научиться с этим жить, вместо того чтобы заново вскрывать эти раны и истекать кровью каждый раз, когда мои надежды поднимаются.

Она кивает, медленно жуя, взгляд устремлён на еду, разбросанную по столу между нами, — её явно больше, чем могут съесть два человека. Прошло много лет с тех пор, как я случайно в последний раз проникал в её сознание, ещё больше — с тех пор, как это было сделано намеренно, но я знаю её так хорошо, что нетрудно догадаться: она колеблется.

Я выдыхаю, и мой голос звучит хрипло — так, что мне было бы стыдно, если бы это слышал кто‑то другой:

— Тебе не обязательно это говорить, я перестану обманывать себя…

Она перебивает меня, глаза вспыхивают, когда её взгляд встречается с моим:

— Стоп, Гриф, дело не в этом. Просто… я не хочу отправлять тебя на бессмысленные поиски, когда у меня нет ничего конкретного.

Банка пива замирает на полпути к моим губам и резко звенит, когда я чуть ли не швыряю её обратно на стол:

— Ничего конкретного? Что, чёрт возьми, это значит, Кири?

Она вздыхает, проводит рукой по лицу и откидывается назад:

— Чёрт, возможно, я раздуваю из мухи слона, но… я читала её досье, точно так же, как и ты. Должно быть, я перечитывала его по дюжине раз каждую ночь — на случай, если мы что‑то упустили, — тысячу раз за те годы, пока она пропадала. И… ну… что‑то не даёт мне покоя с тех пор, как Блэк нашёл её, работающую в том паршивом кафе.

Миллион вещей не дают мне покоя, но я жестом прошу её продолжить, не заботясь о том, насколько отчаянно и безумно я, должно быть, выгляжу.

Она пожимает плечами:

— Ей было четырнадцать, когда погибли её родители и она сбежала от вас. Теперь, я знаю немало девушек, которые смогли бы выжить на улицах в четырнадцать лет, не попадая в неприятности и не будучи найденными Нортом, — но у всех них были связи, деньги, подготовка… чёрт, Дар.

Она замолкает на секунду, залпом выпивает вино, будто черпая из него смелость, а пальцы трут конденсат на бокале, пока она ставит его обратно и на мгновение задумывается, прежде чем продолжить: