Норт и Нокс стоят по разные стороны стола Норта, оба выглядят так, будто только что вернулись из самых глубин ада, препираясь, пока Гриф прислоняется к дальней стене и молча наблюдает за ними.

Я подхожу к нему и бросаю сумку с футбольным снаряжением на пол у ног. Скрещиваю руки на груди, повторяя его позу, пытаясь слиться с обстановкой комнаты — и с треском проваливаюсь в этом, когда взгляд Норта обращается на меня, будто он ищет объяснение моему внезапному появлению.

Кивнув ему в знак приветствия, я поворачиваюсь к Ноксу, чтобы сделать то же самое, но он слишком занят, сверля взглядом брата, чтобы заметить. Норт выдыхает, будто пытаясь вернуть самообладание теперь, когда я пришёл, но Нокс лишь удваивает напор. Честно говоря, я не удивлён, но тот факт, что он не против моего присутствия при этом разговоре, немного шокирует.

Нокс известен своей скрытностью во всех аспектах жизни.

— Если каждое наше действие — лишь ответ на их шаги, как мы вообще сможем взять верх? Мы всё время действуем только в обороне; нам нужно начать наступательные действия.

Гриф не шевелит ни единым мускулом в ответ на слова Нокса — будто даже не слышал его, — но затем снова обращается ко мне:

> Нокс взял мою Так‑команду в одну из недавно образовавшихся Пустошей без разрешения и даже без предупреждения Норту или мне. Он нашёл там разведданные об Одарённом, напавшем на меня… и о других. По его мнению, это успех, но он без раздумий рисковал жизнями всех Одарённых там. Чудо, что они выбрались невредимыми. Чёрт, мы до сих пор пытаемся понять, как, чёрт возьми, его не поймали и не заставили отступить.

Святые угодники.

Это намного хуже, чем я ожидал. Мой желудок мгновенно сжимается, несмотря на мгновенное облегчение от осознания, что моя Связанная в этом не замешана.

Бросив косой взгляд на Грифа, я замечаю, что он прищурился, глядя на Норта, будто решает, отступит ли член Совета и отпустит брата без последствий. Зная их столько, сколько знаю я, я ожидаю, что взгляд Грифа упадёт на запястье Норта — и я быстро проверяю сам. Тонкая полоска чёрного дыма, обвивающая его, практически кричит, что Торговец Смертью выведен далеко за пределы обычных границ — и вот‑вот разразится настоящий ад.

Мысль о том, что ещё могло пойти не так, чтобы довести его до такого состояния, приводит меня в ужас.

После ещё одной напряжённой паузы Норт наконец осторожно вздыхает и расправляет плечи, поправляя пиджак:

— У нас нет ресурсов для наступления, Нокс, ты это знаешь. Независимо от твоего мнения о Генерале, факт остаётся фактом: он увёл с собой значительную часть наших опытных Так‑команд.

Застыв на месте, я почти слишком взволнован, чтобы посмотреть в сторону Грифона при упоминании его отца‑подонка, но тот никак не реагирует — даже когда Нокс бросает на него злой взгляд, ища кого‑то ещё, кто вступит в этот спор.

Норт демонстративно не смотрит в нашу сторону, продолжая:

— Это не единственная наша проблема. Мы также потеряли слишком много Одарённых из‑за похищений, чтобы ослаблять охрану общины.

Нокс фыркает, бросаясь в кресло со своей обычной язвительной усмешкой на лице:

— Разведчики, которых они посылают, едва обучены. Мы беспокоимся из‑за Одарённых, которых могли бы устранить, не вспотев! Числа — не всё!

Норт и Гриф обмениваются взглядами, явно чувствуя в Ноксе что‑то, чего не замечаю я, но Норт снова поправляет пиджак, занимая своё место.

Его стол так же аккуратен, как и его внешний вид, — ни единого листка бумаги не выбивается из ряда. Но с учётом всей этой суеты и подправлений, полагаю, его канцелярские принадлежности просто не осмелились бы вести себя неподобающе. И галстук уж точно.

Когда он снова поднимает взгляд на брата, его тон наконец возвращается к обычному спокойному и ободряющему, хотя слова мало утешают:

— Гораздо легче атаковать, когда тебе плевать на жизни по обе стороны конфликта, но я не позволю нам опуститься до этого.

Плечи Грифа чуть распрямляются, словно он готовится поддержать Норта, если Нокс попытается поспорить, — но тот не спорит. Боже, судя по его виду, Нокс даже не слушает брата, а хмуро смотрит на свои руки. Он сжимает и разжимает их — так, как всегда делает, когда думает. Это мне знакомо: именно в таком состоянии я чаще всего видел его до того, как начал учиться у Дрейвенов и записался на его занятия.

Когда я впервые узнал, что состою в Группе Связанных Дрейвенов, у меня были лишь сплетни и слухи об Одарённых о братьях Дрейвенах — и ничего хорошего, справедливого или, чёрт возьми, даже сочувствующего предрассудкам и трагедиям, с которыми их семья сталкивалась поколениями. Со временем, когда мы все стали друзьями, чушь, порождённая страхом в сообществе, оказалась неправдой, и я невольно стал экспертом во многих тонкостях истории Дрейвенов.

Важно то, что, как бы похожи Норт и Нокс ни были внешне, во всём остальном они — полные противоположности. Норт делает всё возможное, чтобы показать себя добрым, скромным и неопасным. Нокс — ходячее столкновение, готовое произойти в любой момент. Норт проводит всё время с людьми, служит общине и помогает тем, у кого нет средств помочь себе самим. Нокс месяцами пропадает в своих мыслях, кипя от ярости, если его прерывают из‑за чего‑то, что он считает неважным, — например, из‑за работы в университете или угроз Совета. Норт ясен, прямолинеен и открыт во всём, что делает, — и профессионально, и в рамках нашей Группы Связанных. Нокс предпочёл бы умереть, чем говорить о своих чувствах.

Гнев Норта на нашу Связанную проистекает из боли и страха, которые причинило нам всем её бегство.

Нокс ненавидит её уже за то, что она осмелилась дышать.

Гриф снова переминается с ноги на ногу — немой сигнал Норту вернуть эту встречу в нужное русло. Он не из тех, кто суетится без причины, так что его намерения очевидны. Взгляд Норта наконец отрывается от Нокса и обращается к нам обоим. Он бросает взгляд на сумку с футбольным снаряжением у моих ног, на мгновение стискивает челюсти, а затем снова кивает Грифу:

— Блэк может перенести вас обоих обратно в кампус.

Мои брови поднимаются, когда Гриф отталкивается от стены:

— Оли идёт на игру с Бенсоном. Мы утроили охрану, но я сказал Норту, что предпочёл бы, чтобы мы путешествовали вместе — меньше точек, о которых нужно беспокоиться.

Так я узнаю, что целители дали Грифу полный допуск.

Вместо того чтобы напряжение, под которым мы все находимся, хоть немного ослабло благодаря хорошей новости, оно, кажется, только усиливается, когда Норт зачитывает нам отчёт за отчётом со всей собранной им разведданными. Сопротивление полностью изменило тактику, но ничуть не замедлилось. Нокс был прав, какими бы безрассудными и глупыми ни были его действия.

Они охотятся за чем‑то.

Или кем‑то.

Наконец, после слишком большого числа потерь, Норт тяжело вздыхает, смиряясь с масштабом опасности, в которой мы находимся:

— Я разберусь с этой неразберихой с Советом. Держите ухо востро и звоните мне в ту же секунду, как что‑то покажется подозрительным.

Наклонившись, чтобы подхватить свою сумку, Гриф кивает мне, не двигаясь:

— Блэк как раз заканчивает последнее задание для Норта, он должен быть здесь скоро. Я встречу вас обоих у входа.

Острый взгляд, который он бросает на Норта, обещает мне, что я не хочу быть частью того, что тут происходит, так что я просто киваю и выхожу, доставая телефон, чтобы проверить сообщения, пока жду. Это ужасная идея, я уже это знаю, но не могу не заглянуть прямо в огненные бездны ада, в которые рухнула моя социальная жизнь.

Там куча слухов о моей Связанной и масса домыслов о том, почему меня сегодня не было ни на одном занятии, — но этого я и ожидал.

Найти фотографии обеда Норта с Советом — сюрприз, а получить их от кузена — ещё страннее. Он не учится в Дрейвенах, его семья живёт за много часов отсюда, и ни у кого из них нет связей с Советом — кроме меня, конечно.

> Кто‑то из моей школы прислал мне эти фото, я подумал, ты захочешь их увидеть. Это Норт Дрейвен, верно? Мне нужно с тобой поговорить, Гейб. Это срочно.

> Ты будешь на игре сегодня вечером?

Хлопок от появления Киерана рядом со мной отрывает меня от текста, пугая так сильно, что я чуть не роняю телефон. Он не замечает: раздражение на его лице полностью отвлекает меня от сообщения Тоби.

Оглядевшись, он стонет при виде закрытой двери кабинета Норта и проводит рукой по лицу, бормоча мне:

— Только не говори мне, что Шор всё ещё там с ним? Пропал любой шанс на нормальный вечер. Поиск твоей Связанной должен был облегчить ситуацию здесь, но на деле всё стало только хуже.

Я стону в ответ, засовывая телефон обратно в карман:

— Не напоминай.

Он бросает на меня косой взгляд, будто оценивая, сколько ему стоит здесь сказать, но что бы ни было у меня на лице, заставляет его вместо этого пожать плечами:

— Не могу сказать, что это прекратится, особенно с последней кампанией Шарпа. Дрейвен посвятил тебя в эту восхитительную вакханалию?

Дрожь пробегает по моему позвоночнику от всего того интереса, который сейчас вызывает Норт. Хуже того, я не могу слишком много думать о том, что на самом деле произошло на той встрече, — иначе каждый хищник, дремлющий под моей кожей, проснётся и потребует выпустить его на охоту. Все они жаждут, чтобы кости Шарпа хрустели в наших челюстях, его кровь покрывала наш мех, а крики боли раздавались, пока мы рвём его на куски.

Киеран выглядит немного смущённым тем, как быстро ему удалось вывести мой контроль из равновесия, и морщится, когда я наконец выдавливаю ответ сквозь стиснутые зубы:

— Он больной ублюдок — вот всё, что я могу сказать об этом дерьме. Кто, чёрт возьми, вообще захочет принудительной Связи? Не могу придумать ничего хуже, а это о чём‑то говорит, учитывая тот кошмар, в котором я уже живу!

Я отворачиваюсь от него, щёки горят от стыда за это признание, но Гриф наконец выходит из кабинета Норта и спасает меня от необходимости придумывать, как полностью сгладить свою вспышку. Когда мы перемещаемся прочь, последнее, что я вижу, — Нокс Дрейвен всё ещё сидит в кресле перед столом Норта и смотрит на свои руки с мрачным лицом, сгибая пальцы, погружённый в какие‑то мрачные мысли, терзающие Торговца Смертью.

Ночь становится только хуже.

Присутствие моей Связанной сегодня вечером так выбивает меня из колеи, что тренер снимает меня со стартового состава ещё до того, как мы заканчиваем разминку. Спорить бесполезно — я точно знаю, почему он так поступает, — но разочарование, которое я испытываю из‑за этого, заставляет мои Узы реагировать так бурно, что остальные члены команды начинают коситься на меня, будто я — бомба, готовая взорваться.

Это только ещё сильнее выбивает меня из равновесия.

Когда я ненароком ломаю шлем пополам, мне приказывают отправляться в раздевалку, чтобы «взять себя в руки» перед игрой. Осторожный тон, которым тренер это говорит, вызывает у меня стыд — кожа буквально зудит, а подбородок невольно прижимается к груди, чтобы не встречаться ни с кем взглядом.

Здесь нет ни одного Одарённого, кто не понимал бы: это не исправить.

Я в полной заднице из‑за отказа моей Связанной.

По большому счёту, сыграть плохо и остаться на скамейке запасных — не такая уж большая беда, но косые взгляды, полные замешательства и жалости, которыми меня провожают, когда я ухожу с поля, заставляют меня так яростно стискивать челюсти, что, кажется, зубы вот‑вот треснут от напряжения. Никто из тренерского штаба, работающего в раздевалке, не знает, что со мной делать: быть отвергнутым своей Центральной Связанной — не самое обычное дело. Поэтому все просто стараются держаться от меня подальше, суетясь вокруг и готовя всё для остальной команды.

Положив сломанные части шлема в шкафчик, я достаю телефон — будто там не будет ещё больше ерунды, которая выведет меня из себя, — но мне нужно хоть что‑то, чтобы выглядеть занятым. То, как все ходят вокруг меня на цыпочках, только распаляет мой гнев, и я изо всех сил пытаюсь вернуться к образу улыбчивого, безобидного Оборотня, который и мухи не обидит.

Я потратил много времени и сил на этот образ — и теперь он разрушен.

> Серьёзно, Гейб, мне нужна твоя помощь. Ты всё ещё играешь сегодня или уже слился?

Словно сдувшийся воздушный шар, всё моё раздражение покидает меня, когда я опускаюсь на скамью перед шкафчиком, оставляя после себя лишь замешательство. Я могу по пальцам пересчитать, сколько сообщений прислал мне кузен после смерти моего отца.

Много лет назад мы проводили вместе каждые выходные: наши мамы возили нас к бабушке с дедушкой, и, будучи самыми близкими по возрасту, мы всегда в итоге играли в видеоигры или бросали мяч на их заднем дворе. Тоби любил всё то же, что и я, с ним было легко разговаривать, и он был одним из немногих членов семьи, кто не болтал гадости о моём Даре или моей Группе Связанных.

Всё это прекратилось, когда мама погрузилась в своё горе и забыла о мире. Сначала бабушка с дедушкой пытались отправить её на терапию, часто навещали, пытались вытащить из этого состояния, но в конце концов все вернулись к своей обычной жизни. Они забыли о тех выходных, об отношениях, которые у них были с моей мамой, о том, какой когда‑то была жизнь.

Они забыли обо мне.

Часть меня хочет цепляться за свою горечь и послать его куда подальше, но, видимо, мысль о том, что в моей жизни есть кто‑то, кто готов перестать меня отвергать, слишком соблазнительна, чтобы от неё отказаться. Это жалко, чертовски жалко, но я сдаюсь.

> Я в раздевалке. Могу встретиться с тобой в коридоре, но тебе придётся поторопиться.

Тоби отвечает почти мгновенно, будто всё это время ждал моего ответа, и во мне начинает нарастать беспокойство. Что, чёрт возьми, могло случиться с ним такого, что он обращается ко мне, а не к своей семье? У него ведь полно людей, которым он небезразличен и которые о нём заботятся — не то что у меня.