В тот день Китара спасла жизнь моему брату, мы в этом уверены.

Наблюдая сейчас за погрузочной платформой перед нами, я усмехаюсь над её излишним сочувствием к этим людям:

— Только самые слабые умы становятся жертвами пропаганды Сопротивления; они слишком тупы, чтобы понять, что они всего лишь мясо в мясорубке для своих так называемых спасителей.

Киеран бросает на меня косой взгляд из‑за насмешки в моём тоне, но когда я не огрызаюсь в ответ, он, видимо, убеждается, что я не представляю угрозы для всех них, и снова поворачивается к торговому центру. Будет непросто проникнуть внутрь и найти что‑то действительно полезное для меня, но это лучше, чем сидеть сложа руки, пока Сопротивление усердно работает над тем, чтобы нас уничтожить.

Мои глаза вспыхивают, превращаясь в пустоты, когда я связываюсь со своими Узами, обнаруживая, что они более чем готовы к кровопролитию и насилию — против каждого Щита, занимающего позицию, и всех солдат, неустанно работающих на погрузочной площадке.

Сотни чёрных контейнеров выгружают из грузовиков, передавая от человека к человеку, прежде чем они исчезают внутри здания. Они тяжёлые — некоторые женщины и невысокие мужчины с трудом их несут, — но ни на одном нет маркировки, и с такого расстояния их невозможно различить.

Азраэль спускается со своего укрытия за моим ухом и, увеличившись до полного размера, садится у моих ног, послушно виляя хвостом от возбуждения, которое не может сдержать. Он выглядит как щенок, которому пообещали лакомство, хотя на самом деле это теневое создание, которому обещают кровопролитие и хаос — кошмар, готовый к прыжку. Мне никогда не нравилось, что другие Одарённые называют мои тени «кошмарами», но когда я использую это слово, в нём звучит только гордость.

Сопротивление и его сторонники заслуживают худшего, что мы можем им дать, — и угадайте, кто это? Я.

По крайней мере, сегодня.

Голова Азраэля наклоняется в сторону, когда я поднимаю руку в безмолвной команде — скорее как предупреждение для команды Грифона, чем что‑то, что нужно моему существу.

Затем он движется так быстро, что становится скорее тенью, чем формой, растворяясь в тёмных пятнах испачканного асфальта и разбитых машин, разбросанных по округе.

Киеран внезапно замирает, поднимая руку к своему устройству связи.

Как только его глаза расширяются и взгляд сталкивается с моим, губы сжимаются в жестокую линию — это мой брат на другом конце линии. О, счастливые деньки. Я ухмыляюсь ему в ответ — в основном, чтобы вывести его из себя, — но он почти так же хорошо обучен, как Грифон, в навыках «управления Ноксом и деэскалации».

Сдерживая раздражение, его голос ничего не выдаёт, когда он отдаёт приказы остальной команде, отправляя их рассредоточиться настолько далеко, насколько может их прикрыть Китара, прежде чем снова подходит ко мне.

Скрестив руки на груди, он качает головой:

— О чём ты, чёрт возьми, думаешь, Дрейвен? Я понимаю, что ты любишь быть непредсказуемым братом, но это уже слишком. Норт понятия не имеет, где мы и что делаем; ты мне солгал. Если что‑то пойдёт не так, мы все покойники.

Я бросаю на него взгляд:

— Я не лгал. Я сказал тебе, что он знает: я работаю над чем‑то крупным, и это следующий логичный шаг. Ты сам решил, что эти два утверждения связаны — это твоя ошибка, а не моя. Как насчёт того, чтобы наконец проявить характер, Блэк? Ты хочешь найти этого Одарённого и убрать его, прежде чем он убьёт кого‑то ещё, или нет?

Он качает головой:

— Не нарушая приказов, нет. Это не те старые времена, Нокс. Есть причина, почему мы не бросаемся на каждую Пустошь очертя голову!

Обойдя его, я снова сосредотачиваюсь на грузовиках, с которых выгружают контейнеры.

— Жалкое зрелище. Ты говоришь прямо как все они.

Он фыркает:

— Что, здраво? Не склонно к самоубийству?

Через глаза Азраэля я наблюдаю, как он проскальзывает в торговый центр и следует за линией солдат, переносящих контейнеры вглубь здания. Место в основном заброшено и разрушено: стёкла витрин разбиты, трещины бегут по богатому напольному покрытию. Каждый магазин, мимо которого мы проходим, разграблен, хотя я сомневаюсь, что они отдают товары своим солдатам или сторонникам. Сопротивление не заботится о своих, не говоря уже о тех, кто в нужде.

Они забирают всё, что могут, для себя и обвиняют менее удачливых в своих проблемах.

Когда болтовня Киерана начинает отвлекать меня от охоты Азраэля, я обрываю его рыком:

— В чём, чёрт возьми, твоя проблема, Блэк? На Грифона напали, и я делаю всё, чтобы это не повторилось; конец истории. Все потеряли свои чёртовы хребты — неужели эта девчонка околдовала и тебя тоже? Норт и Грифон теряют здравый смысл, это я понимаю, но ты? Чёрт, кто бы мог подумать, что этот бездарный ничтожный кусочек ничего окажется настолько притягательным.

Он смотрит на меня секунду, затем качает головой так, что у меня сводит зубы:

— Я рад её присутствию не больше твоего…

— Очень сомневаюсь, Блэк…

Он взрывается, размахивая руками, будто пытается удержаться от того, чтобы на меня броситься:

— Это не имеет значения, Дрейвен. Ты погубишь мою команду!

— А я‑то думал, это команда Шора? Я всегда считал тебя самым верным другом и заместителем, которого он мог иметь, но с этими протестами я начинаю думать, что ты надеешься на повышение.

Он снова качает головой и протягивает ко мне руку, но мои глаза вновь вспыхивают — и внезапно я окружён своими созданиями.

— Коснёшься меня — и они атакуют. Это единственное предупреждение, которое я тебе даю.

Он злобно ругается и делает два шага назад. Остальные члены команды уже не пытаются украдкой подслушивать — теперь все смотрят на нас. Аарав выглядит бледным, будто прикидывает, придётся ли ему ввязываться в эту стычку вслед за своим нынешним командиром, а Китара лишь качает головой, глядя на нас обоих.

— Шору будет что сказать по этому поводу.

Мои глаза снова вспыхивают, и ещё дюжина теней срывается с места, устремляясь в торговый центр вслед за Азраэлем.

— Да мне плевать на выговор от него. И если это заставляет вас трястись от страха, значит, вы все слишком размягчились. Я не стану прятаться от сложных или грязных операций. Я не остановлюсь, пока каждый мерзавец из Сопротивления не окажется в земле — или не будет съеден заживо моими тенями.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

АТЛАС

— Если мне придётся высидеть ещё одну речь Эммерсона про «традиции Одарённых» и «права на силу по рождению», меня стошнит. Ковёр здесь — катастрофа, так что ничего страшного, но надеюсь, твои туфли не фамильная реликвия или что‑то в этом роде, Басс. Знаю, твоей маме нравится, когда ты в этой фигне. Чёрт возьми, когда эти вечеринки стали такими скучными?

Кайл бросает на меня взгляд, постоянно выпрашивая моего одобрения, и ухмылка, которую я вынужден ему подарить в ответ, доставая телефон из кармана, чтобы подыграть, заставляет его чуть ли не извиваться от гордости на своём месте.

Это чертовски жалко.

Бросив взгляд на телефон, я мгновенно начинаю ненавидеть каждого в этой комнате в тысячу раз сильнее, чем раньше, — чёрт, я и не знал, что такое возможно. Я поворачиваюсь спиной к друзьям, как можно сильнее прикрывая экран.

Фото, которое прислала моя Связанная, — селфи, в нём нет ничего особенно вызывающего или даже постановочного, но достаточно одного взгляда, чтобы у меня подкосились колени. Связанная или нет, она — всё, чего я когда‑либо хотел. Великолепная, идеальная, потрясающая — никакие слова даже близко не описывают её.

Её серебряные волосы теперь отливают фиолетовым, простые локоны падают по обе стороны лица, заставляя кожу сиять, а лазурная глубина её глаз выглядит ещё пронзительнее. Её взгляд мог бы пленить мою душу без участия её Дара, и я бы стоял на коленях, умоляя о большем.

Я хочу знать, какова она на вкус, как движутся её губы напротив моих, какие звуки она издаёт, когда извивается подо мной и умоляет о большем. Такая ли мягкая её кожа, какой кажется? Легко ли она краснеет, или мне придётся постараться? Чёрт, не знаю, чего я хочу больше, но каждой клеточкой тела чувствую: мне это понравится.

Я уже её люблю.

Боже, я отчаянно хочу эту девушку, и никто не должен об этом узнать.

Вытряхнув себя из этих мыслей, я оглядываю столовую и вижу, как мой отец допивает последние капли бурбона в бокале. Затем, не отрывая взгляда от Одарённого, с которым разговаривает, высокомерно протягивает бокал. Без паузы один из официантов бросается к нему, чтобы наполнить его снова, и в моей крови вспыхивает адреналин, пробуждая Узы в груди.

Это тот момент, которого я ждал весь вечер, терпя часы этой ерунды с приклеенной улыбкой, которую даже моя мать не смогла раскусить. Это уже шестая порция отца; хитрый блеск в его глазах становится острее теперь, когда он слишком пьян, чтобы это скрывать, и он начинает перекликаться с другими лидерами Сопротивления, хвастаясь их последними «победами». Он всегда обожал эти отвратительные самовосхваления, свои маленькие торжества, будто есть что‑то, чем можно гордиться в насилии, за которое они несут ответственность. Главное, что пока он занят подпитыванием своего эго, он не будет следить за мной.

Идеальный прикрывающий фон для того, что мне нужно.

Ухмыляясь, я беру бокал у проходящего мимо официанта, наблюдая, как женщина открывает рот, чтобы возразить, но едва не прикусывает язык, осознав, что это я. Кайл тоже это ловит, хихикает себе под нос и хлопает Уокера по плечу. Зарии здесь нет — небольшое облегчение, но только потому, что я сказал маме, что прекращу то небольшое послушание, которое я ей сейчас позволяю, если она заставит меня находиться рядом с ней.

По тому, как работает мамин мозг, мне было очевидно: сначала она попробует самые простые решения и попытается подбросить мне моих бывших подружек в качестве средства против Связанной, независимо от того, насколько мерзкой является такая манипуляция.

И для меня, и для тех девушек, но маме на это наплевать.

Угроза раскрыть моей отцу информацию о моей Группе Связанных остановила её, но лишь настолько, чтобы избавить меня от необходимости проводить вечер с Зарией.

Ужин устраивает моя мать, в списке гостей — все ближайшие друзья моего отца. То, как она дёргает за ниточки своих марионеток, приглашая сюда моих так называемых друзей, буквально швыряя их мне в лицо в попытке вернуть меня к роли идеального сына и наследника Бэссинджер, по меньшей мере оскорбительно. Будто я такой непостоянный, такой слабовольный, что всё, что нужно, чтобы забыть о моей Связанной, — это алкоголь и претенциозные сплетни с этими ничтожествами.

Опрокидываю весь бокал одним глотком, поворачиваюсь, чтобы оставить пустой бокал на шкафу позади нас, и растягиваю слова, обращаясь к Кайлу и Уокеру тихим тоном:

— К чёрту мои туфли и к чёрту вечеринку моей мамы; давайте найдём что‑нибудь стоящее.

Кайл уже на крючке, но, к удивлению, Уокер тоже резко оборачивается ко мне:

— Чёрт возьми, Басс, только не говори мне, что ты хочешь свалить только ради того, чтобы найти себе кого‑то на ночь? С такими темпами ты подхватишь какую‑нибудь заразу.

Каким бы безвольным чудаком ни был Кайл, у Уокера хоть есть стержень. Не могу представить, каково это — быть связанным с кем‑то настолько противоположным мне в том, что действительно имеет значение, и если бы Уокер заслуживал моего сочувствия, оно бы у него было.

Но поскольку он — ребёнок, рождённый в Сопротивлении, без единого слова протеста или вопроса о его существовании, сочувствия он не получает.

Я пожимаю плечами, засовывая руки в карманы и делая шаг в сторону от них обоих с обманчиво небрежной ухмылкой:

— Я сказал «стоящее нашего времени». Я не собираюсь рисковать тем, что родители устроят мне разнос ради этого.

Кайл ухмыляется, таща Уокера за собой, послушно следуя за мной:

— Ты уже перебрал всех лучших, так что, наверное, теперь тебе скучно. Мои соболезнования твоему члену, Бэссинджер.

Чёрт, как же я хочу, чтобы они перестали говорить о моём члене и обо всей… глупой, жалкой, незрелой — список можно продолжать — ерунде, которую я творил последние несколько лет. Из‑за этого намного сложнее притворяться, что я провожу лучший вечер в своей жизни, пока вина и ярость пожирают меня изнутри.

Под звуки музыки и смеха, звенящие в ушах, я ещё раз ухмыляюсь через плечо своим так называемым друзьям, проверяя, следуют ли они за мной, пока пробираюсь через дом, уворачиваясь от пьяных идиотов и официантов, разбросанных повсюду. Я не утруждаю себя следить, кто наблюдает за нашим уходом, — сегодня здесь присутствуют крупные шишки из Сопротивления.

И только когда мы добираемся до лестницы для прислуги, мы оказываемся там, где нам, строго говоря, быть не положено.

Когда я отодвигаю панель и ныряю в тёмное помещение без окон, Кайл наконец понимает мой план и драматично стонет.

Он ведёт себя тихо — он уже бывал здесь достаточно часто, чтобы понимать, в какую беду мы попадём, если нас поймают, — но просто так сдаваться он не собирается, чёрт бы его побрал.

Когда мы спускаемся достаточно низко — теперь точно никто сверху нас не подслушает, — он почти шипит на меня:

— Что за внезапная одержимость файлами твоего отца? Мне совсем не нужно, чтобы мои родители узнали, что я тебе помогал, — и лишили меня карманных денег. Не у всех из нас есть трастовые фонды, которыми можно разбрасываться, знаешь ли.

Мой отец не просто хранит архивы Сопротивления — он ещё и собирает информацию. В основном для Дэвиса, конкретно для него, но и для многих других высокопоставленных семей тоже. Он — посредник, хотя никогда в этом не признается.

Он связующее звено для дюжины разных фракций, которые либо отказываются сотрудничать друг с другом, либо действуют под глубоким прикрытием. У него, конечно, есть своя команда и любимые проекты, чтобы занять себя, но именно в этом настоящая причина того, почему моей матери так успешно удаётся держать мою Связанную подальше от рук Дэвиса.