Моя Узы вырываются на первый план сознания, шёпот требований к действию превращаются в гулкий призыв к оружию:

Окунись в их крови.

Поглоти их плоть и разорви на куски.

Убей их всех.

Контроль начинает ускользать, чернильная тьма моих теней захлёстывает разум. Всё, что я знаю, — неумолимая потребность защитить мою Связанную, позволить бешеным кошмарам внутри меня поглотить наших врагов целиком и унести её прочь от любой угрозы, осмелившейся оказаться рядом. Она принадлежит мне, никому другому, никто не может желать того, что моё…

В трубке моя Связанная делает долгий и очень обречённый вздох, и ясность сознания возвращается так резко, что я буквально вздрагиваю, будто меня ударили.

Изо всех сил стараясь звучать нормально, а не так, будто я только что был на грани уничтожения всего, над чем работал всю жизнь, из‑за одного лишь намёка на то, что другой Одарённый смотрит на неё, я всё равно отвечаю ей резко и отрывисто:

— Хорошо. Я буду внимательно за тобой следить, а Гейб встретит тебя после матча и проводит обратно в общежитие. Если это очередная попытка сбежать, я сделаю твою жизнь невыносимой.

Её кипящая ярость в короткой паузе перед ответом действует как бальзам на последствия ярости моих Уз:

— Ты имеешь в виду, будто она уже не такая?

Сжав челюсти, когда линия обрывается, я сажусь за стол — кажется, вся комната задерживает дыхание. Даже Шарп выглядит куда менее самодовольным на другом конце стола и сглатывает, когда я бросаю на него мрачный взгляд, ясно кричащий о его неминуемой смерти от моих рук, если он хотя бы вздохнёт рядом с моей Связанной.

Сделав ещё один глубокий вдох, я отталкиваю монстра, живущего внутри меня, пока не убеждаюсь, что мои глаза вот‑вот не почернеют и не вызовут массовую панику во всём здании. Когда я уверен, что снова держу себя в руках, я подзываю официанта. Возможно, я не смогу по‑настоящему залить кошмар этого дня выпивкой, но одного напитка пока должно хватить.

ТРИНАДЦАТЬ

НОКС

Пальцы яростно подрагивают — требуется вся моя сила воли, чтобы не швырнуть планшет через комнату Грифона в стену. Учитывая, что в этом устройстве хранится каждая крупица информации о Одарённых и силах, проявившихся в нашем роде, это не самый разумный план, но когда очередной поисковый запрос снова не даёт результатов, это единственное, что приходит в голову.

Чувствуя, насколько я близок к тому, чтобы сорваться, Гриф отворачивается от меня и переводит разговор с Кирией подальше от всего, что может вывести меня из себя. Он не использовал свой Дар — мои Узы всегда знают, когда он это делает, — но вместо этого на помощь приходит многолетняя дружба. Лицо Кирии слегка напрягается, она бросает на меня любопытный взгляд, но не задаёт вопросов по поводу внезапной смены темы с братом и следует его примеру, оставляя меня кипеть от злости в углу в покое.

Эта база данных — итог десятилетних исследований, кульминация неустанных усилий по поиску хоть какого‑то порядка в хаосе удручающего ведения исторических записей сообщества Одарённых. Не то чтобы я когда‑либо позволил себе хоть слово жалобы: есть вполне веские причины, почему никто не решился собрать всю эту информацию в одном месте. Сопротивление терроризирует Одарённых последние пятьдесят лет своей идеологически мотивированной войной, но угрозы в наш адрес существовали всегда, независимо от того, насколько мирно мы пытались себя вести.

Лишь под видом безумного, но в целом безобидного профессора мне удалось получить доступ к большей части архивов, и не раз именно защита моего брата прикрывала меня, когда мои изыскания заходили дальше, чем предполагалось. Каждое найденное генеалогическое древо, каждое письмо, написанное столетия назад с пылкими предупреждениями об «охоте на Одарённых», каждый дневник, который вели Центральные Связанные в надежде отыскать своих потерянных Связанных, — всё это было тщательно прочёсано, отсортировано и загружено в эту базу данных, созданную по моему собственному проекту.

Непотизм во всей красе: информацию, которую я нашёл о Дрейвенах, я из базы исключил. Несмотря на все заверения, я не мог допустить, чтобы такого рода сведения просто болтались в информационном облаке, дожидаясь, пока какой‑нибудь Технокинетик взломает его. Именно это заверение понадобилось Норту, чтобы согласиться мне помочь, но найти подходящего Одарённого для создания базы оказалось кошмаром. Я прослушал достаточно курсов по кибербезопасности в Дрейвене, чтобы понимать, сколько немагических людей могут нацелиться на эту информацию ради одной лишь выгоды — не говоря уже о том, какой урон может нанести Техно. Мне пришлось восемь недель терпеть присутствие одного из детей Бенсона, чтобы добиться нужного результата. К концу этого срока я был готов его убить.

Заставить Грифона стереть память о помощи мне было неописуемым наслаждением, а убедить его внедрить фальшивые воспоминания о том, как мои тени гнались за ним из‑за какой‑то глупости, — гениальный ход. Теперь этот болтливый мерзавец убегает при одном упоминании моего имени.

Сейчас, глядя на пустое поле поиска и не имея больше вариантов для запроса, я чувствую, как во мне разгорается разочарование. Дело всей моей жизни — и сейчас оно бесполезно для нас.

Сколько ещё промахов потребуется, прежде чем мы узнаем, кто этот Одарённый и какой силой он на самом деле обладает? Сколько оперативников и гражданских должны погибнуть до этого? Как долго я ещё буду доказывать свою бесполезность для всех вокруг, сидя тут со своими книгами и тенями, охраняющими каждое моё движение?

Нет ничего, что я ненавидел бы сильнее этого чувства.

С каждой минутой жар моей ярости опасно нарастает, пока кожа не начинает зудеть от невыплеснутой злости. Один из важнейших уроков, усвоенных после того, как брат спас меня от матери, — никогда не позволять эмоциям накапливаться вот так. Последствия всегда были неуправляемыми, а последствия высвобождения моих кошмаров всегда балансировали на грани жизни и смерти.

Иногда я задаюсь вопросом: не проистекает ли моя одержимость историей Одарённых из глубоко укоренившейся потребности найти объяснение своей трусости? В тот момент, когда я увидел, как кошмарные создания моего брата поглотили мою мать целиком, меня тоже поглотили вина и горе. Потребовалось много лет, прежде чем я смог облечь свои страдания в слова, и только тогда я смог направить их в исследования, которые не дают мне развалиться на части.

В то время как создания Норта действовали бешено, мои были послушны. Его вырывались из‑под контроля и сеяли хаос среди ничего не подозревающих, но заслуживающих этого свидетелей. Его кошмары были сильными, выносливыми и достаточно могущественными, чтобы защитить его независимо от того, кто ему угрожал.

Мои подчинялись только моей команде.

Это значит, что я позволил ей так со мной поступить.

Спустя несколько месяцев жизни вместе в особняке Дрейвенов Норт выяснил мою страсть к книгам и сделал целью своей жизни следить за тем, чтобы у меня никогда не заканчивался новый материал для чтения. Это был не его особняк, не тот, где мы живём сейчас, а тот, в котором умерла его мать. Мы прожили там три года под опекой Уильяма, пока строился нынешний дом, — потому что, когда я сказал Норту, что не слишком люблю нашего дядю, брат отказался переезжать в его особняк.

Я никогда не говорил Норту, что это мои Узы не любили Уильяма.

Я вообще никогда не говорю брату о том, как часто взаимодействую с ней, о том, что именно она была причиной, по которой я всегда вытаскивал себя с края отчаяния, или о том, что только возвращение нашей Связанной сюда стало причиной дистанции, которую я сейчас выдерживаю с ней.

Есть много вещей, которые мой брат ненавидит, но единственные, чего он действительно боится, — это Узы, живущие внутри нас обоих.

Примерно в то время, когда Норт окончил школу и мы переехали в новое место, я впервые нашёл облегчение от постоянного горя, подпитываемого самоненавистью, которое давило на меня. Запоем пролистывая последнюю стопку исторических томов, которые он для меня нашёл, я обнаружил записи о Дрейвене, казнённом в 1802 году за «насылание демонов» на других Одарённых. Он утверждал, что потерял над ними контроль, что внутри него живёт безумие, и его разум не всегда принадлежал ему.

Когда я рассказал об этом Норту, он неохотно сообщил мне, что моя семья всегда называла подобные вещи «проклятием Дрейвенов».

Именно тогда я узнал, что наш отец был не первым в нашей родословной, кого казнили за применение смертоносной силы или, по крайней мере, нанесение тяжких телесных повреждений. На самом деле, для Дрейвена мирная или даже случайная смерть была куда более редким явлением. Чем больше я искал виновных или кого‑то, кого можно было бы обвинить, тем больше узнавал об Одарённых и тех, кто обременён даром Торговца Смерти, — пока не собрал достаточно информации, чтобы поставить сообщество Одарённых на колени, если эти сведения попадут не в те руки.

И всё же факт остаётся фактом: у меня ничего нет. Ни кто они, ни что они такое, ничего конкретного или даже сомнительного… только интуитивное ощущение.

Я кладу планшет на колени и перевожу взгляд на Грифона, который тихо переговаривается с Крией о каких‑то глупых сплетнях, циркулирующих в сообществе. Мой разум полностью поглощён этой загадкой и полностью отключает меня от их разговора. Нейро, пытающийся получить доступ к вашему разуму, вызывает ощущение, сосредоточенное в голове, а не во всём теле. Даже Одарённые, способные манипулировать нервной системой, подчиняются этому правилу: независимо от последующей боли или ощущений, дар берёт начало в мозге.

Ощущения во всём теле возникают у Щитов, и они похожи на то, как будто вы входите в пузырь или скороварку.

Харрисон описал атаку как «одеяло, наброшенное на всех нас», а это совсем другие ощущения. Это немного, но это значит, что я исключил из поиска любые способности класса Нейро.

Другим это может показаться поспешным, но я уверен в этом, и единственный способ найти этого мерзавца из Сопротивления — встретиться с ним лицом к лицу самому.

Грифон поднимает на меня взгляд, когда я встаю и снова засовываю планшет в подушки кресла, но вместо него я встречаюсь взглядом с Кирией:

— Мне нужно кое‑что проверить. Можешь присмотреть за своим братом ради меня? Уверен, Норт преуменьшил для него серьёзность ситуации, но он должен оставаться в постели ещё двенадцать часов, пока Пэйн не вернётся, чтобы его осмотреть, а он уже однажды потерял сознание в ванной, игнорируя указания Целителя.

Глаза Кирии вспыхивают, прежде чем она резко поворачивается, чтобы отчитать брата, и я почти ликую от яда, который она на него обрушивает. Я оставляю их обоих позади под звуки того, как Гриф ругается в мой адрес, — но именно этого я и добивался. Теперь он будет отвлечён достаточно надолго, чтобы я смог забрать его Так‑команду без того, чтобы Норт появился и отменил это. Если я ошибаюсь и он всё‑таки вмешается… что ж… тогда мне просто придётся действовать в одиночку.

***

Обнаружение активности сопротивления — задача несложная, так что спустя несколько минут после того, как я отыскиваю Блэка и остальную часть Так‑команды Грифона, мы выдвигаемся.

Перемещаясь через всю страну, мы держим курс на осаждённый торговый центр, захваченный разведчиками месяц назад. Необычное расположение уже само по себе вызвало подозрения у Норта и Грифона, но как только я осмотрел периметр, мне стало ясно, в чём их цель. Солнечные панели покрывают каждый дюйм обширной крыши — мощности хватит, чтобы питать серверы целого легиона.

Это зарождающийся узел связи и потенциально банк информации.

Команда из тридцати Одарённых, какими бы опытными они ни были, не смогла бы зачистить это место без серьёзного подкрепления, а я слишком нетерпелив. Поиск такого количества поддержки занял бы месяцы переговоров, а составление надёжного плана — ещё дольше. Вместо этого я намерен разведать местность и найти слабые места в их обороне, какую‑то брешь, которую я смогу использовать для тайной операции: проникнуть и выбраться незамеченным, забрав отсюда столько разведданных, сколько получится.

В тот момент, когда мы ступаем на землю, этот план испаряется в воздухе.

Десятки Щитов начинают выстраиваться по периметру здания — насколько хватает глаз. Некоторые улыбаются и шутят друг с другом, явно оказавшись здесь по своей воле, но у других — пустые выражения лиц, явный признак того, что это похищенные Одарённые, которых заставили работать против воли.

Ясно, что время работает против нас, и даже если бы я был тем, кому не всё равно на одобрение, я всё равно решился бы действовать без ведома Норта. На кону слишком многое, и я отказываюсь упускать эту возможность ради того, чтобы униженно вымаливать разрешение у Совета.

К чёрту их всех.

Блэк ругается себе под нос, осторожно подходя ко мне сбоку, но наш собственный Щит прикрывает нас достаточно, чтобы он мог шепнуть мне без опасений:

— Чёрт возьми, как обычно: каждый раз, когда нам кажется, что у нас есть шанс взять верх над ними, они бросают нам в лицо ещё одну Пустошь.

Китара фыркает, её глаза ярко блестят, пока она прикрывает нас:

— Почему кто‑то добровольно соглашается работать на передовой — выше моего понимания. Даже если бы Сопротивление не было полностью прогнившим, здесь им не дают передышки. Они отдают всю свою жизнь, и ради чего?

Она в любом случае никогда не смогла бы работать в роли одного из таких Щитов. Её Дар концентрированный — некоторые могут назвать это слабостью, но мы нашли способ использовать это в нашу пользу. Она не может прикрывать большие площади или даже среднее пространство, как большинство Щитов, но её Щиты — непробиваемые. Например, однажды Норт прошёл мимо самого Сайласа Дэвиса во время тайной миссии, и сильнейший Нейро‑психопат Сопротивления не смог его обнаружить. Он был истощён, слишком сильно выложился, преследуя меня, и если бы Дэвис поймал его, он стал бы лёгкой добычей для этого мясника.