Мой тон ледяно‑холоден:

— Меня не так просто одурачить. Ты отчаянно жаждешь внимания, и при наличии двух твоих Связанных рядом ты просто не смогла удержаться.

Её губы кривятся, и, к досаде, я обнаруживаю, что даже презрение смотрится хорошо на её идеальном лице — хотя я бы предпочёл, чтобы оно было направлено на кого‑то другого, а не на меня.

— Как я могла привлечь внимание кого‑либо из них, если Гейб убежал вперёд, а Гриффон даже не признал моего существования?

Чёрт.

Мои Узы не нравится, когда она говорит о других Связанных… а после нашей стычки мне это тоже не нравится. Нет ничего, чего бы я хотел меньше, чем испытывать подобные чувства, — и моё разочарование может поглотить меня заживо. Она сбежала от нас всех, презирает нас на каждом шагу и ведёт себя так, будто мы ниже её; она не заслуживает ни секунды моего внимания, не говоря уже о навязчивом обожании, которым мои Узы так отчаянно хочет её осыпать.

— Ты должна быть благодарна ему. Гриффон заставил тебя пройти по лёгкому маршруту.

Её лицо каменеет, когда она откидывает одеяло, — и я ловлю себя на том, что уставился на все её ноги… всю их обнажённую длину. Что‑то жизненно важное ломается в моём мозгу, и всё моё внимание сосредотачивается на одном вопросе: какого чёрта на ней нет штанов?!

Очевидно, не подозревая о быстром спуске в безумие, который я сейчас переживаю, Олеандр встаёт, лишь на мгновение колеблется, хватаясь за кровать, словно вот‑вот упадёт. Подняв руку, она приподнимает подол рубашки — и я обнаруживаю, что на ней, на самом деле, есть шорты, просто они чертовски малы для того, чтобы носить их на занятиях в колледже, полном других Одарённых, особенно юношей студенческого возраста.

Когда она тихо стонет, я вырываюсь из своего безумия, но успеваю сделать лишь полшага к ней, прежде чем она выходит из комнаты, отталкивая меня, словно я ничто.

У меня нет намерения тащиться за этой инфантильной женщиной, как побитый щенок, — поэтому, несмотря на кипящую ярость, почти ослепляющую меня, я натягиваю спокойную улыбку на лицо и быстро веду её туда, где сейчас ждёт машина с Рейфом за рулём. Когда Олеандр поворачивается в сторону общежитий, словно собирается просто оставить меня позади, я хватаю её за локоть и разворачиваю.

Нас окружают студенты и оперативники Тактической команды, поэтому я изо всех сил стараюсь понизить голос, практически шипя на неё:

— Ты не можешь просто срываться и уходить всякий раз, когда тебя обвиняют в токсичном поведении.

Она вырывает руку из моей хватки с удивительной силой — невероятной силой, — и тут же мои Узы реагирует:

«Моя».

Она не замечает этого, продолжая поток обвинений, словно ей всё равно, кто нас подслушает:

— Ты много знаешь о токсичном поведении. Тебе когда‑нибудь приходило в голову, что, может, не стоит угрожать собственной чёртовой Связанной? Что, может, говорить мне, будто ты приковал бы меня к своему подвалу, — это, наверное, не лучший способ разобраться со всем этим… бардаком?

Её глаза горят негодованием, опасно сверкая на меня, — но только когда она вздрагивает и оглядывается на толпу, которую мы привлекли, я слышу перешёптывания. Сплетни и последующие слухи, которые вызовет эта небольшая перепалка, наверняка поставят нас всех под угрозу — и это не просто раздражает, это невыносимо.

Я опустился до её инфантильного уровня.

Мои губы кривятся, когда я снова хватаю её за руку. Мои Узы гудит под кожей, подпитываясь накалом эмоций, словно ей всё равно, что мы сейчас готовы вцепиться друг другу в глотку. Ей всё равно, как мы получим её в свои руки, — главное, чтобы она в итоге бездумно извивалась в наших объятиях.

Подавляя подобные мысли, я вынужден буквально вытащить её из здания, наплевав на свидетелей.

— Думаю, если бы ты не сбежала, как эгоистичная, манипулятивная, инфантильная маленькая девочка, мы бы подарили тебе весь мир. Не было бы ничего на этой земле, чего бы ты ни попросила и что мы бы тебе не дали, — но теперь ты сталкиваешься с последствиями своих действий, вероятно, впервые в жизни. Мне совершенно ясно, что тебя всю жизнь только баловали, и ты не способна думать ни о ком, кроме себя. Очевидно, твои родители…

Она оборачивается на меня так быстро, что я почти ошеломлён яростью:

— Не смей, чёрт возьми, говорить о моих родителях. Я вытащу трекер голыми руками и уйду — не испытывай меня.

Услышав многозначительное покашливание, когда рядом с нами открывается дверца машины, я без раздумий запихиваю свою Связанную на заднее сиденье. Морщась, я поворачиваюсь к своему водителю, Рейфу, встречая его обеспокоенный взгляд, — но когда я коротко качаю головой, он не задаёт вопросов. Уверен, у него их много, но он служит моей семье уже десятки лет и является одним из самых доверенных моих сотрудников.

Он достаточно хорошо меня знает, чтобы понимать: моё свирепое настроение сейчас точно не направлено на него, — и хотя я извинюсь перед ним за свою резкость, он не принимает это на свой счёт.

Моё облегчение длится ровно столько, сколько требуется, чтобы мой взгляд снова остановился на напряжённых плечах Олеандр — она сидит и ждёт меня.

Рейф переводит взгляд туда же:

— Домой, мистер Дрейвен, или в студенческое общежитие?

Я бы выпустил свои кошмары на весь штат ради этого человека — только за его тактичность прямо сейчас.

— Домой, спасибо, Рейф. Мы не хотим опоздать к ужину.

ВОСЕМЬ

НОКС

Когда я начинал исследование для своей докторской диссертации — запершись в тихой и спокойной комнате, заполненной таким количеством томов по истории Одарённых, что они могли бы похоронить более слабого человека, — я и представить не мог, что однажды буду использовать эту квалификацию для преподавания. Даже после гостевых лекций в других колледжах у меня не было намерений становиться профессором в Дрейвене. Чтение всегда было способом сбежать от повседневной жизни — диссоциацией, ловко скрытой за привычкой, которую вряд ли кто‑то из моих многочисленных опекунов стал бы осуждать, — а любопытство завело меня на академический путь без какого‑либо реального плана.

Я всегда предполагал, что буду постоянно служить в Тактической команде и часто отправляться с ней на задания — учитывая способности моих кошмарных тварей, — но благодаря изобретательным манёврам Норта и Гриффона мне удалось совмещать и то, и другое.

Имея дело со студентами и их бесконечными жалобами, я убеждён: мой брат действовал не так уж бескорыстно. А благодаря этой ядовитой девчонке и шёпоту, который следует за ней, мне вовремя напоминают, какие испытания придётся вынести из‑за того, что я поддался светлым идеям брата.

Приходить в свой кабинет и обнаруживать там дядю, ожидающего за моим столом, — последнее, что мне нужно в обычный вечер пятницы, не говоря уже о сегодняшнем. В идеально отутюженном костюме, с шейным платком и шёлковым нагрудным платком, он во всех отношениях соответствует ожиданиям сообщества относительно того, как должен выглядеть член семьи Дрейвен.

От этого у меня мурашки по коже.

Я не могу слишком углубляться в размышления о причинах этого, не рискуя спровоцировать свои Узы. Перемирие, которое я сейчас с ней держу, и без того опасно шатко, и я не хочу, чтобы Норт следил за мной ещё пристальнее, чем сейчас, — поэтому вместо этого я обращаю свой гнев на Уильяма.

— У вас нет записи на приём, вам придётся прийти в мои рабочие часы.

Он ухмыляется в ответ:

— Да ладно, Нокс, у тебя нет рабочих часов. Ты единственный профессор в Дрейвене, кто может себе это позволить без страха получить выговор. Непотизм во всей красе.

Я обхожу стол, сажусь на своё место и холодно смотрю на него:

— Если уж приходится терпеть проклятие Дрейвенов, оно должно иметь какие‑то плюсы, не так ли? Иначе я мог бы уже со всем этим покончить.

Его ухмылка ни на секунду не исчезает:

— Норт был бы убит горем, узнав, что ты всё ещё баловаешься такими нигилистическими идеями.

Я мало что помню об отце, но мне интересно: он говорил с той же очаровательной уклончивостью, что и его младший брат, или их различия были такими же резкими, как между Нортом и мной? Спросить брата всегда можно, но я стараюсь избегать любых тем, касающихся Группы Связанных, давшей нам жизнь.

Норт также питает слабость к Уильяму, что вызывает у меня отвращение, — но лучше оставить этот камень нетронутым.

Когда я лишь молча смотрю на него поверх книг, Уильям молча наклоняет голову, словно засчитывая мне очко, прежде чем наконец изложить свою цель:

— Твой брат беспокоится о тебе… а это заставляет беспокоиться и меня. Он занимает место Дрейвена в Совете, Нокс, неразумно с твоей стороны так долго держать его в состоянии паники.

За свою жизнь я встречал достаточно глупых, безрассудных и жестоких людей, чтобы понимать: Уильям определённо не ужасный человек. Он занимается благотворительностью, культивирует в обществе репутацию тёплого и щедрого человека и с детства известен как добродушный Дрейвен — подвиг, который, уверен, стал куда проще благодаря часто взрывному характеру моего отца.

Однако всё это не делает его особенно хорошим человеком.

Норт всегда был слишком высокого мнения о нём — детское героическое поклонение, в котором мне не стоит кидать камни, учитывая, что я делал то же самое с ним после того, как он спас меня из когтей моей матери. Но я ничего не могу с собой поделать: я никогда не относился ни к чему с добротой или эмпатией; всё, что попадает в мои руки, должно быть сломано, прежде чем оно получит шанс сломать меня.

Норт никогда не ломается.

Я ненавижу в нём это.

Тем не менее, глядя на классически красивое лицо моего дяди, я отчётливо понимаю: его беспокойство имеет очень мало общего с благополучием моего брата — сюда его привели собственные интересы.

— Мой брат всегда обо мне беспокоился; ничего не изменилось. Если твоё беспокойство за него так сильно, то тебе следует искать способы помочь ему с другими проблемами — может, с чем‑то более срочным — и освободить таким образом его расписание.

Глаза Уильяма слегка сужаются от моего спокойного ответа — моё нежелание огрызаться его явно раздражает:

— Я уже помогаю ему со многими делами, Нокс, ты это знаешь. Фактически, единственная область его работы, в которой я сейчас ему не помогаю, — это твоя маленькая Связанная. Не то чтобы я не предлагал, конечно, но он полностью меня отстранил от этого.

Мои Узы вскипают на поверхности.

Сжимая пальцы под столом, я почти чувствую, как сжимаю его горло, выжимая из него жизнь за то, что он упомянул эту девчонку. Если я это сделаю, он победит, а я уже проиграл слишком много сражений, чтобы допустить это сейчас.

Почему они все так чертовски одержимы ею?

Гейб понятен — он едва ли больше ребёнка, — но Норт и Гриффон должны бы знать лучше. Что ещё хуже, всё сообщество не может замолчать о ней. Куда бы я ни пошёл, я чувствую десятки взглядов на себе — они ждут неизбежного хаоса, который явно назревает.

Только жадное предвкушение слабовольных и жалких Одарённых, наблюдающих за нами, удерживает меня от эскалации.

Это бесит; всё в ней бесит. Даже если оставить в стороне её мелочные ложь и игры, в которые она любит играть с остальными, в этой девчонке нет ничего, на что стоило бы обратить внимание. Она скучная, обычная — ни дюйма в ней, что интересовало бы меня, несмотря на шёпот и мольбы существа внутри меня. С Группой Связанных, полной исключительно редких Даров, это почти заставляет меня ненавидеть её ещё сильнее — что невозможно, учитывая бездонную глубину моей ненависти.

Если бы её волосы не стали белыми, я бы вообще ушёл из Дрейвена.

Мои Узы никогда не позволили бы мне уйти от неё, но лучше не задерживаться на этой реальности слишком долго. Желчь подступает к горлу.

После многих лет убеждений себя в том, что свобода, которую Норт дал мне в тот день, когда нашёл меня в полуразвалившейся лачуге моей матери и позволил своим кошмарам поглотить её, обнаружив, какому насилию я подвергался, была настоящей, я снова оказался в клетке — на этот раз из‑за Уз, которые хотят от меня всего, несмотря на мои протесты.

Ничто не приближает меня к краю рассудка сильнее, чем это.

— Ты не можешь говорить мне, что тебе безразлична твоя Связанная, и ждать, что я в это поверю, когда ты так отчаянно сопротивляешься… — самодовольная насмешка Уильяма резко обрывается, когда Азраэль вырывается из моей груди и приземляется на стол между нами, его губы искривляются в рычащем оскале. Хотя в покое они в основном бесформенны, мои кошмарные твари всегда принимают одни и те же формы, когда сталкиваются с угрозой, и бешеный, похожий на собаку защитник не оставляет места для вопросов о моей безопасности.

Моя мать боялась доберманов.

Ряды острых, как бритва, зубов ждут, чтобы разорвать любую угрозу на части, и когда его пустые глаза фиксируются на горле Уильяма, мой дядя в панике отталкивает стул, но этого недостаточно, чтобы успокоить зверя. Нет, Азраэль не перестаёт рычать, пока спина Уильяма не упирается в дверь.

Уильям не родился с проклятием Дрейвенов; эта честь принадлежала его старшему брату, Нолану, который так щедро передал его обоим своим сыновьям. Насколько удалось выяснить из моих исследований, Норт и я — первое поколение, в котором два Одарённых с пустыми глазами родились братьями, хотя это и не редкость.

Любая близость или чувство безопасности, которые он приобрёл, растущий рядом с ними, были потеряны в тот день, когда Уильям в ужасе наблюдал, как кошмарные твари моего отца разорвали мать Норта на части. И как бы твёрд он обычно ни был в своём холодном отношении ко мне, сейчас на его губах заметна лёгкая дрожь.

Он не может оторвать глаз от Азраэля, обращаясь ко мне дрожащим, жалким голосом:

— Если ты когда‑либо был способен заботиться о Норте, ты должен уйти, прежде чем твой вред утянет его за собой. Он никогда не обретёт мир и счастье с этой девушкой, пока ты здесь.