«Она покинула нас, бросила нас, и, по её собственному признанию, она не хочет иметь ничего общего со своей Группой Связанных. Поход к ней ничего не изменит в том аду, в котором мы застряли».

Когда я собираюсь повернуться к Александру и вернуть обсуждение к темам, далёким от моих Уз, я обнаруживаю, что потерял контроль над этим действием. Вспышка паники пробегает по кровотоку, но моя голова лишь поворачивается в сторону Шарпа — и ничего более, — волна разочарования прокатывается по спине. Мои Узы отказываются отвести взгляд от угрозы для Олеандр, даже когда её нет в комнате. Когда я уступаю, она возвращает контроль над моим телом со шёпотом‑предупреждением:

«Моя Связанная никогда не сбежит от меня. Не сомневайся в этом ни на секунду».

Мне хочется вспороть собственную грудь и вырвать эти чёртову чудовищные Узы из себя. Сохранять лицо бесстрастным — рефлекторное действие, но я едва сдерживаюсь от проклятия, когда ёрзаю на месте, пытаясь не выругаться вслух на собственные Узы.

«Ну, она это сделала, и ты дурак, если в это не веришь».

Хэннити оказывается полезен и начинает болтать о финансировании предстоящего мероприятия, которое он организует под предлогом успокоения сообщества Одарённых: мол, мы делаем всё возможное, чтобы остановить похищения. Этот человек больше всего любит устраивать вечеринки, на которых может пить и получать похвалы за свою благотворительную работу, отправляя счёт кому‑то другому.

Мои Узы снова шепчут мне, ярость пылает в каждом слове:

«Единственный дурак здесь — ты, цепляющийся за свои человеческие слабости, пока угрозы кружат вокруг моей Связанной».

В последнее время она часто так говорит, но каждый раз, когда я это слышу, внутри всё сжимается.

Она слишком сильно цепляется за различие между Одарёнными и неодарёнными — что ещё тревожнее, она называет всех, кроме нас и моей Связанной, «людьми», словно это что‑то отвратительное, забывая, что мы тоже люди; то, что мы Одарённые, этого не меняет. Мысль о том, что мои Узы разделяют те же элитарные идеалы Сопротивления, настолько отвратительна мне, что от стыда кожу покалывает.

Дверь конференц‑зала резко распахивается: моя помощница вбегает с пустым выражением лица, но когда я открываю рот, чтобы отчитать её за прерывание заседания, она сбивчиво объясняет причину — и моё сердце замирает в груди:

— Произошёл инцидент. Ваша Связанная в медпункте… как и половина её класса.

Медицинский центр Дрейвена находится в пятнадцати минутах езды от офисов Совета — из‑за вечных проблем с парковкой, которые я так и не смог решить, — или в десяти минутах ходьбы через кампус, если идти быстрым шагом.

Я добираюсь за шесть.

Тактическая команда Гриффона здесь в полном составе: они контролируют каждый дюйм здания. И несмотря на наши обычно непринуждённые отношения, никто не отпускает шуток по поводу моего взвинченного состояния. Нет, все сосредоточены на периметре, лишь коротко и уважительно кивая мне в знак приветствия — что не так успокаивает, как должно было бы.

Только ощущение её — живой и в безопасности внутри здания — помогает мне сохранять самообладание, пока я пробираюсь через оживлённые коридоры. Несколько сотрудников пытаются со мной заговорить, но я игнорирую их, отмахиваясь от всех и всего, пока не получу хоть какие‑то чёртовы ответы.

Гейб прислонился к стене возле отдельного медицинского блока: он смотрит себе под ноги, а от него волнами исходит отчаяние. Есть что‑то тошнотворно мучительное в том, чтобы видеть, как самый младший член моей Группы Связанных переживает прямо сейчас свой худший кошмар, — и от этого зрелища у меня стынет кровь.

Гриффон стоит перед ним с откровенно свирепым выражением лица — таким я не видел его уже много лет. Я точно никогда не видел, чтобы он так смотрел на Гейба, и у меня тут же волосы встают дыбом. Гриффон кипит от злости на меня с тех пор, как я по глупости начал требовать от него ответов, обрушив на него бесконечный список угроз и опасностей, — но это не повод вести себя как мерзавец с Ардерном, который всегда готов прийти на помощь.

Подойдя к ним, я замираю лишь тогда, когда Гриффон поднимает голову, встречаясь со мной взглядом, и меняет позу так, чтобы полностью заслонить от меня жалкую фигуру Гейба. Я явно что‑то неправильно понимаю, ищу угрозы там, где их нет, — и заставляю себя сделать вдох.

— Что случилось?

Коротко покачав головой, Гриффон передаёт ответ прямо в мой разум. Медицинский корпус сейчас переполнен Одарёнными, и для нас это стандартная практика — вести подобные разговоры так, чтобы их никто не подслушал, — но от этого у меня всё равно сжимается желудок.

«Оли нашли без сознания на тренировочной полосе «Дельта». Камера, охватывающая этот участок, загадочным образом вышла из строя как раз в момент происшествия. Я уже направлялся к ней, когда Гейб понял, что она слишком долго не появляется на финишной черте. Он вернулся за ней вместе с другими членами своей команды. Когда он её нашёл, он совершил Обращение.»

Мой взгляд тут же метнулся к Гейбу. Если он и чувствует мой взгляд, то не поднимает головы — но это и неважно, потому что Гриффон тут же реагирует, снова загораживая его от меня, словно я здесь — угроза. Раздражение впивается в меня, заставляя сделать ещё один глубокий вдох, прежде чем оно возьмёт верх, — чёрт, меня злит, что он предполагает, будто я во всём виню Гейба. Напоминаю себе, что день был очень долгим — очевидно, для нас обоих.

«Сколько пострадавших?»

Гнев на лице Гриффона словно становится ещё глубже.

«Ты собираешься спросить, в порядке ли моя Связанная?»

Его Связанная — чёткая линия, проведённая передо мной, словно он провоцирует меня на драку, но она бессмысленна. Мне не нужно спрашивать про Олеандр: я чувствую её в комнате, которую они оба охраняют. Моя собственные Узы безжалостно терзает меня, угрожая тысячами новых жестоких смертей, если мы не отправимся к ней прямо сейчас, — но я не знаю, сколько в этом обычной реакции Связи, а сколько — результата этой аномалии внутри меня.

Могут ли они чувствовать её так же, как я?

Знают ли они, где она находится в любой момент, словно весь их мир вращается вокруг неё и влечёт их к себе, словно зов сирены? Чувствуют ли они, как каждая частица их существа поворачивается к ней, рвётся к ней, отчаянно тоскует по ней? Так ли они несчастны из‑за её эгоистичных поступков и пренебрежительного отношения?

Гейб, судя по всему, именно так себя и чувствует.

«Полагаю, ты бы позвонил мне напрямую, если бы с ней было что‑то не так».

Глаза Гриффона сужаются — ему не нравится мой ответ, — но он, похоже, не замечает, как осторожно я уворачиваюсь от прямого ответа. Он никогда не догадывался о единственной настоящей тайне, которую я скрываю от него и от всего остального мира, — да и кто вообще догадается, что внутри меня живёт что‑то ещё?

«Все выжили после нападения, но одиннадцать студентов и двое из моей команды получили ранения. Я сам проведу беседы со студентами».

Это не так уж необычно: Гриффон и раньше присоединялся ко мне для разговоров с семьями, — но что‑то в его тоне заставляет меня бросить на него вопросительный взгляд.

«Гейб совершил Обращение, потому что за ним и его друзьями последовала группа студентов. Они его дразнили — он игнорировал, — но когда нашли Оли без сознания, несколько из них ясно дали понять, что, по их мнению, она заслуживает худшего. Один даже предложил ему воспользоваться возможностью и установить Связь с ней, пока она без сознания».

Мои глаза темнеют.

Я зажмуриваюсь, когда мои Узы вырываются на поверхность, требуя контроля, чтобы уничтожить угрозу, — и требуется неимоверное количество сил, чтобы взять верх над ней. Я уверен, что вот‑вот проиграю, и только в последний возможный момент она отступает: желчь подступает к горлу, а ноги едва не подкашиваются от облегчения. Даже когда я уверен в своём контроле, мне нужно мгновение, чтобы взять себя в руки, — просто чтобы убедиться, что я не окажусь в постели рядом со своей Связанной.

Когда я наконец выдыхаю и убираю руку от лица, я замечаю, что Гейб смотрит на меня во все глаза, но гнев Гриффона немного утих.

«Я займусь реакцией студентов и их семей. Гейб может пойти со мной. Я помогу ему избавиться от чувства вины, а потом мы встретимся с тобой в особняке. Развлекайся, убеждая Оли присоединиться к нам на ужин».

Ужин.

Да, мой план заставить нашу Связанную находиться рядом с нами, чтобы найти какой‑то компромисс… потому что это ведь не превратится в кошмар для всех нас после сегодняшних событий, верно?

Я ругаюсь себе под нос, но Гриффон выглядит слишком довольным собой, что мне не по душе.

«Ты должен был отчитать меня за то, что я потерял контроль».

Он фыркает, качая головой, хлопает Гейба по плечу и заставляет его двигаться.

«Наша Связанная была под угрозой — ты и должен был потерять контроль, Дрейвен. Я уже начал думать, что мне придётся следить и за тобой рядом с ней — так же, как за твоим братом, — но, полагаю, ты доказал свою состоятельность… пока что».

«Я чуть не разрушил всё здание».

Уходя, не оглядываясь, Гриффон, похоже, наплевать на это и на всё остальное, — и я снова корчусь от зависти.

Чего бы я только не отдал, чтобы знать, когда наша Связанная лжёт, или иметь хоть какое‑то представление о её мыслях! Может, тогда я смог бы обрести ту уверенность в себе, которую он сейчас так беззаботно демонстрирует. Вместо этого у меня есть Узы, пожирающие меня изнутри, и кошмарные твари, поджидающие, чтобы закончить начатое.

Задержавшись на мгновение перед дверью, я крепко зажмуриваюсь и беру паузу, чтобы договориться с разъярённым разумным существом внутри меня.

«Я выясню, кто причинил ей вред — точно установлю, какой именно Одарённый, а не просто наши догадки, — и мы с ними разберёмся соответствующим образом. Саморазрушение не защитит её, и мы лишь тратим время, споря за контроль».

Оно не совсем удовлетворено — пока я очень чётко не представляю себе единственное правосудие, которое приму за причинение вреда моей Связанной. Насилие и кровопролитие в моих планах успокаивают Узы, пока они не отступает обратно в тёмные уголки моего разума, чтобы наблюдать — надеюсь, пока что молча. Не то чтобы я мог ей соврать, но я твёрдо намерен сдержать свои обещания. Я никогда не позволю никому причинить ей вред, какой бы эгоистичной и мелочной она ни оказалась.

Это не только вопрос моей чести, требующей возмездия, но и реальная забота о безопасности. Любой Одарённый, получивший снисхождение за акты насилия против нашей Группы Связанных, вернётся, чтобы преследовать нас, — а я слишком много и слишком долго работал, чтобы допустить такое. Даже если Олеандр окажется недостойной этой защиты, мой брат — нет, и будь я проклят, если позволю чему‑либо ещё с ним случиться.

Я не могу позволить себе думать в этом направлении дальше — особенно когда я и так едва держусь за контроль, — но, наконец открыв дверь, я обнаруживаю, что у меня появилась совершенно новая проблема, с которой придётся разбираться.

Если бы вы спросили меня о моих предпочтениях до того, как я встретил Олеандр, мой особый нрав сделал бы этот вопрос невозможным для ответа. Глядя на мою Связанную, нет никаких сомнений: она создана для меня — признаёт она это или нет. Ореол мягких белых локонов, волнами ниспадающих на плечи, манящие голубые глаза, обрамлённые длинными ресницами, соблазнительно надутые губы — её красота неоспорима, и прямо сейчас это становится для меня проблемой.

Мои Узы видят в ней только одно: моя.

Когда её глаза резко открываются, на мгновение выражение её лица остаётся незащищённым, прежде чем она фокусируется на мне, — и от того, насколько хрупкой она выглядит, у меня сводит желудок.

Ладно.

Пусть она разозлится, начнёт сыпать оскорблениями — это хотя бы отвлечёт меня, и, возможно, я даже получу ответы о том, какой мерзавец с ней это сделал. Моим Узам и моим кошмарным тварям нужна охота.

— Если ты планируешь калечить себя, чтобы регулярно привлекать моё внимание, я должен предупредить: я с радостью запихну тебя в обитую комнату, пока ты не перерастёшь эту навязчивую идею.

Она моргает, на секунду замирает с открытым ртом, прежде чем её темперамент вспыхивает — и она прекрасно заглатывает наживку:

— Я знаю, что ты здесь не для того, чтобы отчитывать меня за то, что какая‑то сука нанесла мне дешёвый удар. Я знаю, ты бы не пришёл из‑за этого, а если ты всё‑таки здесь ради этого, я просто сойду с ума, чёрт возьми.

Когда она пытается сесть, я сужаю глаза: она осторожно прижимает руку к голове. Я ничего там не вижу, но её кожа приобретает тошнотворно‑зелёный оттенок, и она судорожно сглатывает.

В углу комнаты стоит мусорное ведро, но я заставляю себя остаться на месте. Вытягивать из неё информацию получается, только если довести её до предела, — и я лишь помогу ей продолжить её игры, если стану обращаться с ней так, как требует мои Узы.

Примет ли она вообще мою помощь, когда так ясно дала понять, что ничего не хочет от нас?

Хриплым голосом она всё равно злобно огрызается на меня:

— С чего бы мне ждать последней четверти мили, чтобы устроить такой трюк? С чего бы мне пробираться через реку, ползти на животе по камням и грязи, карабкаться по этой дурацкой вонючей конструкции, если я планировала… погоди, что именно, по‑твоему, я сделала, чтобы вырубить саму себя? Господи, чёрт побери.

Драматично взмахнув рукой, она ещё сильнее бледнеет и оседает на кровать, слегка давясь. Тихий жалобный звук, вырвавшийся из неё, пропитан страданием, он жалок и мучителен — и я никогда больше не хочу его слышать.

Если я думал, что бороться со своими Узами сложно, это ничто по сравнению с усилиями, которые требуются, чтобы не броситься ей на помощь прямо сейчас. Я почти сдаюсь, но затем она поднимает голову — и ненависть, кипящая в пугающе‑голубых глубинах её глаз, напоминает мне, что она, вероятно, всё равно не приняла бы мою помощь.