Грифон всегда был слишком совершенен, чтобы описать словами.

Прорицатель наклоняется, чтобы снова поцеловать меня: одной рукой он опирается на кровать, а другой снова обхватывает моё горло — почти так, будто боится, что я попытаюсь от него убежать.

Я бы не смогла, даже если бы попыталась.

Он переносит вес на колени, и его пальцы проникают в меня, пока он кусает мою губу — нетерпеливо и жадно, желая заполнить меня, присвоить меня, завладеть моим удовольствием и дарить его мне в своё удовольствие. Я стону, и он отстраняется, прокладывая дорожку из укусов и посасываний вниз по моей шее к груди — издавая собственные звуки удовольствия от мягкости моей кожи.

Из угла доносится шорох, и я вспоминаю, что мы не одни: мои глаза распахиваются, и я вижу своего Привязанного в затемнённой комнате.

Взгляд Нокса пылает в ответ из угла, и я поворачиваю к нему лицо, приоткрывая губы в тихом стоне, когда пальцы Узы бога сжимаются на моём горле. Он наблюдает за всем, его глаза тёмные, он впитывает каждую деталь. Я разложена здесь напоказ для его удовольствия… но я хочу большего. Я хочу их обоих. Чёрт, я хочу их и их Узы, и свои. Я хочу всего.

Пальцы бога‑связи сжимаются ещё сильнее, сгибаются — и я задыхаюсь, а моя плоть сжимается вокруг его пальцев, пока он двигает ими внутри меня, задевая то место, от которого хочется кричать.

У меня даже нет времени пожелать большего, прежде чем его пальцы выходят из меня, мои ноги раздвинуты его бёдрами, и он вводит в меня толстую длину своего члена. Он опирается на руку, сжимающую моё горло, его пальцы сгибаются в такт движениям бёдер, пока я не превращаюсь в дрожащую массу.

Каждый дюйм его тела повелевает мной, владеет мной, использует меня для своего удовольствия — и в то же время дарит мне ещё больше этого опьяняющего наслаждения.

Мне нужно больше.

— Не сосуд.

Это голос Грифона, но слова не его. Я бы поспорила с ним, если бы могла говорить, — но я всё ещё борюсь за воздух самым лучшим образом, задыхаясь в собственном блаженстве, пока он наконец чуть ослабляет хватку и поток кислорода накрывает меня. Единственное слово, которым можно описать это чувство, — эйфория, экстаз. Я кончаю так сильно, что перед глазами белеет, а соки стекают по моим ногам.

— Я здесь ради неё, а не для того, чтобы выполнять твои приказы. Если она хочет меня, тебе придётся с этим смириться. Она здесь главная, а не ты, — протяжно говорит Нокс, и это заманчивое предложение.

Заманчиво думать, что я здесь главная.

Но это никогда не было нашей динамикой, никогда не определяло то, как мы подходим друг другу. Он всегда был главным, тот, кто подталкивал меня и отстранялся, постоянно отстранялся. В падении с высочайших вершин, куда вознёс меня оргазм, я чувствую, как слёзы подступают к уголкам глаз.

Узы Бога видят всё.

Не только слёзы. Он ясно видит всё, что творится у меня в голове. Я могла бы быть открытой книгой, написанной специально для него: каждая мысль, чувство и даже малейшее желание — всё открыто для него.

И он многое делает с этой информацией.

В тот момент, когда мои ноги перестают дрожать, он отстраняется от меня, игнорируя стон, сорвавшийся с моих губ. Он хватает меня за лодыжки и подтаскивает к краю кровати, опускается на колени и раздвигает мои ноги так, что моя промежность оказывается полностью открыта под его пристальным взглядом. Не возникает сомнений, нравится ли ему то, что он видит: его глаза впитывают меня, словно для него я — последний стакан воды в пустыне.

Отчаянно и жадно.

Его губы пожирают меня, руки обхватывают мои бёдра, притягивая меня ближе — всё ближе, но никогда недостаточно близко, чтобы утолить его голод. Он снова и снова доводит меня до края с той же целеустремлённостью, что свойственна и его сосуду, моему Графону, — и грудь сжимается от его отсутствия.

Я хочу Узы бога, но мне нужен мой Привязанный.

Как только я думаю об этом, Узы бога меняет тактику: вместо того чтобы держать меня на грани, он снова и снова толкает меня за край, пока я не перестаю связно мыслить. Каждая моя мысль используется против меня самым мучительным образом. Узы Бога видит каждую частицу моего удовольствия, манипулирует им, растягивает его — пока я не начинаю рыдать в оргазме, моя голова бьётся о подушки, пока я окончательно не превращаюсь в развалину.

Только когда я полностью теряю контроль над своими ногами, он отрывается, чтобы глотнуть воздуха. Он перемещает меня так, словно я ничего не вешу, пока не усаживает к себе на колени. Его руки крепко держат мои бёдра, когда он медленно насаживает меня на свой член. Я обхватываю его шею руками и крепко держусь, пока он берёт меня; его пустые глаза, не моргая, следят за совершенной агонией на моём лице.

Когда я наконец снова могу пользоваться ногами и сдвигаюсь так, чтобы правильно оседлать его член, а не двигаться по его воле, он откидывается назад, чтобы в полной мере насладиться видом.

Его взгляд прикован к месту, где мы соединены; влажные звуки от моих движений непристойно разносятся по комнате, пока я орошаю его бёдра своим соком.

Я всё ещё хочу большего.

Если уж на то пошло, секс с Узами бога только придал мне энергии. Каким‑то образом он открыл запас сил, о котором я не подозревала. Улыбаясь ему сверху вниз — мои бёдра по‑прежнему скользят вверх‑вниз по его члену, — я бросаю взгляд туда, где Нокс наблюдает за нами.

Его глаза стали чёрными.

Он всё ещё держит себя в руках — это ясно видно, — но и его союз тоже на поверхности. Нокс всегда хорошо уживался с тем, кто живёт внутри него, и даже сейчас он готов играть по правилам.

Я хочу их всех.

Уза Бога перемещает меня на свою грудь, укладывает так, что поза становится зеркальным отражением той, что была, когда мы с Ноксом соединились. За моей спиной раздаётся шорох одежды.

Торжествующая улыбка расцветает на моём лице.

Два пальца, смазанные лубрикантом, прижимаются к моему анусу, на мгновение замирают — и погружаются внутрь, мягко сгибаясь, пока он растягивает меня. Я подаюсь назад, ощущая их обоих во мне одновременно: член Грифона широко раскрывает меня, а пальцы Нокса готовят мой анус для него.

Я могу получить их вместе.

Сама мысль об этом заставляет мою промежность сжиматься, а бёдра дрожать — я стараюсь не рухнуть на Узы бога целиком. Я ещё не пробовала такого — с тех пор, как Нокс и его Узы делили меня в ту ночь, полную теней, шёпотов и властных требований.

Свободная рука Нокса скользит вверх по моему боку, чуть перемещает меня, пока он не находит нужный угол и не входит в меня — сначала медленно, и с моих губ срывается низкий стон. Он двигается осторожно, пока не убеждается, что я могу это выдержать, — а затем задаёт жестокий темп. Хотя он никогда этого не говорил, думаю, наблюдение за тем, как другой Привязанный берёт меня, сильно возбуждает Нокса, и ему не нужно многого, чтобы дойти до предела.

Руки Прорицателя сжимают мои бёдра, удерживая на месте, пока он берёт меня. Его член скользит в моей промежности в такт с членом Нокса в моём анусе — так, что кто‑то из них всегда во мне. Я чувствую себя настолько полной, что готова закричать, настолько полной, что, кажется, вот‑вот разорвусь по швам, — но мои Узы извивается в груди. Они ликуют и давят на кожу, словно хотят вырваться наружу и поглотить их обоих целиком.

Когда движения бёдер Прорицателя начинают сбиваться, его челюсть сжимается — он наблюдает снизу, достигая собственного пика, — мои Узы вырываются и сливаются с ним, скрепляя их вместе собственным требованием внимания.

Они хотят миллион невозможных вещей — но, чёрт возьми, кажется, Узы бога готовы дать им всё, чего они хотят, и даже больше. Всё. Абсолютно всё — высший акт истинной преданности.

Пальцы Нокса крепко обхватывают моё запястье, оттягивают руку назад и прижимают меня к своей груди. Я настолько полна, что не могу говорить, не могу думать, не могу дышать — и он шепчет мне на ухо:

— Ты хочешь всех своих Привязанных? Хочешь, чтобы каждая дырка была заполнена? Чтобы каждый из нас брал тебя, пока не насытится этой сладкой, ядовитой промежностью?

Мой разум рассыпается в тот момент, когда он произносит слово «ядовитая» — в его тоне звучит дразнящая ласка и свидетельство того, как сильно всё изменилось между нами. Низкий стон вырывается из моих губ, бёдра Нокса продолжают двигаться во мне в том же жестоком ритме, пока он следует за мной за край.

Прорицатель наблюдает за нами обоими — его немигающие пустые глаза неестественно ярко светятся в темноте комнаты.

Голова Нокса опускается на моё плечо, его волосы падают мне на щёку, когда он вдыхает мой запах. Когда я открываю глаза и смотрю вниз, я наконец вижу зелёные глаза Грифона, глядящие на меня.

Узы Бога удовлетворён.

***

Я просыпаюсь — сплошные ноющие мышцы и ломота в костях. В голове будто воздух, и мне требуется минута, чтобы вспомнить, где я, чёрт возьми, нахожусь.

Нокса нигде не видно, но Гейб всё ещё похрапывает на дальнем краю кровати — также измождённый после своего превращения, как я после обмена энергией. И, что удивительно, Грифон тоже лежит с нами в постели. Обычно он первым встаёт и выходит из комнаты по утрам.

Его рука закинута на глаза, дыхание ровное, сердце мерно бьётся в груди — я слышу его ухом. Я лежу какое‑то время, прислушиваюсь и смотрю на него, наклонив лицо в его сторону, наслаждаясь тишиной комнаты.

Когда его рука наконец двигается и глаза открываются, я с облегчением вздыхаю, увидев их ясный зелёный оттенок.

— Ты скучала по мне, Привязанная? — тихо шепчет он, и я киваю, наклоняюсь и медленно целую его, радуясь, что его руки ощущаются как всегда, когда он крепче притягивает меня к груди.

Как бы я ни любила его Узы и то, как они поклонялись мне прошлой ночью, этого человека я люблю сильнее. Странно ли выбирать любимчиков?

— Пока я твой любимчик — нет, — снова бормочет Грифон себе под нос, притягивая меня к новому поцелую и нежно обхватив моё лицо ладонями.

Я прижимаю лоб к его лбу, наслаждаясь этим тихим моментом только для нас двоих в темноте, и напряжение покидает моё тело.

— Ты на минуту меня напугал. Норт думал, что Узы бога может попытаться захватить сосуд, — говорю я и резко умолкаю: мысль о том, что такое вообще может произойти, наполняет меня неописуемой болью.

Грифон лишь кивает, ещё раз проводя большими пальцами по моим щекам.

— Мне не нравится ощущение, когда бог берёт верх. Теперь я понимаю, почему Норт так с этим боролся. Я словно видел всё, но был бессилен что‑либо сделать, когда он схватил тебя за горло, чтобы облегчить недомогание. На секунду мне показалось, что я в кошмаре, — он сглатывает и отстраняется, чтобы потереть глаза рукой; от воспоминаний из него буквально сочится напряжение.

Я ловлю себя на том, что суечусь вокруг него так же, как он сотни раз суетился вокруг меня, торопливо успокаиваю:

— Он любит меня, Грифон. Я это знаю. Думаю, он уважает каждого из нас… Они все уважают. Что бы ни было особенного в этой временной линии и этих сосудах, похоже, нам суждено было быть вместе.

Он трясёт головой, словно прочищая её, затем прижимается поцелуем к моему лбу — с той преданностью, с какой мужчина относится к центру своего мира.

— Не знаю, как они продолжают возвращаться. Я не могу представить, каково потерять тебя хоть раз, Привязанная, не говоря уже о том, чтобы терять снова и снова. Звучит как какая‑то пытка. Неудивительно, что они все немного… психованные.

Я хихикаю и прижимаюсь обратно к его боку, переплетая пальцы с его, наслаждаясь тем, что лежу с ним в кровати. Мы всегда встаём первыми, и даже когда Норт заставил меня отдыхать после моего пребывания в лагерях Сопротивления, Грифон всё равно уходил в Центр тактической подготовки рано утром. Так что я наслаждаюсь этим новым опытом — просто лежать здесь вместе, сколько бы это ни продлилось.

В конце концов Грифон ворочается в кровати, пока не находит телефон, проверяет сообщения и что‑то бурчит себе под нос о том, что прислал ему Киеран.

— Ты сегодня собираешься увидеться с Сейдж?

Я киваю и тихо отвечаю, поглядывая на Гейба и наблюдая за тем, как поднимается и опускается его грудь, — немного обеспокоенная тем, насколько крепко он всё ещё спит:

— Я ей обещала. Киеран и Норт согласились, что её можно выпустить из камер, если с ней всё время будет кто‑то из её Привязанных. Феликс настоял на том, чтобы взять несколько выходных и побыть с ней — на случай, если останутся какие‑то физические последствия того, что сделал Прорицатель, чтобы вытащить из её головы того другого.

Грифон тяжело выдыхает, на его лице читается разочарование.

— Я, конечно, не на сто процентов уверен, но я осознавал, что он с ней делал. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что с ней действительно всё будет в порядке. Более того, я бы сказал, что она теперь защищена от чего‑либо подобного — не только от того бога‑союза, но и от любого другого существа, которое попытается ею манипулировать.

Я глубоко вздыхаю — облегчение прокатывается по мне, снимая груз, который я носила так долго. Во мне всегда жил страх, что то, что случилось с Сейдж, когда ею овладели, может повториться. Узы Бога Грифона, Прорицатель, сделал мне бесценный подарок, защитив её таким образом.

— Думаешь, он мог бы сделать то же самое для остальных из нас? Если он может защитить разум Сейдж таким образом, сможет ли он защитить и нас?

Грифон откидывается на подушку, обдумывая мои слова, волосы падают ему на лоб, выбившись из кожаной резинки, которой он их обычно собирает.

— Не думаю, что остальная Группа Привязанных в этом нуждается. Думаю, я единственный, кто вообще способен проникнуть в их головы. И я делал это только с их разрешения — даже с Атласом.

Я киваю и устраиваюсь обратно в его объятиях, позволяя себе ещё секунду насладиться тихой умиротворённостью спальни. Мне страшно отпускать это, вставать и возвращаться к нашей жизни. Как только я это сделаю, всё ускользнёт сквозь пальцы, и я больше никогда этого не получу.