Он приговаривает нас к смерти за преступления наших теней.

Я чувствую возмущение моих Уз из‑за этого, но в то же время он смирился с судьбой. Он не хочет сопротивляться. Не хочет искать способ выжить здесь. Он просто хочет, чтобы всё это уже закончилось.

Окидывая взглядом крыши маленьких домов, я замечаю кровь, покрывающую камни за толпой. С тяжёлым предчувствием я следую за кровавым следом — вниз, пока не нахожу огромное чешуйчатое тело дракона.

Если бы огромного количества крови на улицах было недостаточно, чтобы убедить меня в его смерти, то копье, пронзившее тело животного прямо в грудь и разворотившее его внутренности, стало бы явным подтверждением.

Я не могу отвести от него взгляд.

Чем дольше я смотрю, тем ужаснее становится картина. Одно крыло частично отрезано, другое изодрано в клочья — видно, куда вонзились стрелы, пробившие тонкую перепонку. Пасть широко раскрыта, и я вижу, что некоторые зубы уже вырваны — наверняка на сувениры.

Глаза закатились, а кровь, вытекшая из глазниц, чёрная — словно сама пустота пролилась на его щёки.

Мы сильны в этих формах, но без Группы Привязанных и силы Вечной, текущей через всех нас, мы не всесильны.

Если здесь есть другие боги, пробудившиеся раньше, у нас просто нет шансов.

Мы не охотимся на них так, как они охотятся на нас. Мы ищем наших Связанных и друг друга — чтобы жить в этом мире без гнетущего одиночества, с которым сталкиваемся, когда перерождаемся в одиночку. Я не знаю, что случилось с другими богами, что теперь их волнует только разрушение. Какие искажённые и тёмные события должны были произойти в их циклах перерождения, чтобы их заботили лишь кровь, смерть и разрушение? Однако такова реальность, с которой мы сталкиваемся, пока Группа Привязанных не будет собрана.

Мы не обретём покоя, пока Вечная не соберёт рядом с собой всех пятерых принадлежащих ей богов. Мы будем проживать это пустое и мучительное существование снова и снова до конца времён — если не сделаем этого.

Наконец я снова опускаю взгляд на свои руки и замечаю, что в центре одной из ладоней лежит локон волос, перевязанный лентой. Они белые — того же неестественного оттенка, что и волосы Олеандр из‑за её Дара и той силы, что требуется ей для Разрыва Души. Без слов с моими Узами я понимаю: эта версия её, из этого времени, уже мертва.

Мои Узы не станут сопротивляться, потому что не хочет существовать без неё.

Мёртвые, пустые глаза Корвуса рядом со мной говорят ровно то же самое.

Может, мне и больно осознавать, что его смерть неизбежна, но я не пожелал бы ни ему, ни себе ещё одного дня на этой земле без неё.

Без неё мы — ничто.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ.

Оли

Я просыпаюсь после мучительного погружения моих Уз в воспоминания — и обнаруживаю, что сижу за столом в одиночестве.

Прорицатель стоит у окна в трёх шагах от меня и смотрит на небольшую долину Убежища. Он не моргает и не двигается, и я с минуту пристально разглядываю его — просто чтобы убедиться, что он ещё дышит. Не хотелось бы, чтобы он вдруг забыл, что тело Грифона, знаете ли, нуждается в кислороде, и решил перестать дышать.

Норт и Нокс перешёптываются над кучей бумаг, разложенных на барной стойке; перед Нортом стоит стакан виски, а вот для Нокса, что удивительно, ничего нет. Атласа и Гейба нигде не видно.

Секунду я проверяю, полностью ли снова контролирую своё тело, прежде чем встать.

Прорицатель тут же следует за мной.

Норт наблюдает за этим с хмурым видом, но Нокс просто отходит от их беседы и идёт за нами по коридору к моей спальне — словно я магнит, без вопросов притягивающий их всех за собой. Я слышу, как Норт собирает бумаги, а затем раздаются шаги — он тоже идёт за нами.

В моей постели уже спит Гейб: он тихонько похрапывает, лёжа на животе, подложив руку под голову, — на нём только боксёры. Атлас — в моей душевой, вода течёт, дверь приоткрыта.

У него до сих пор единственная комната без собственной ванной, но когда Гейб попытался извиниться за то, что так долго налаживал ему сантехнику, Атлас лишь пожал плечами и заметил, что ему приятнее каждую ночь спать в моей комнате и пользоваться моей душевой, чем возвращаться в свою «запасную спальню», как он её называет.

Норт, казалось, был рад, что они так хорошо ладят, — пока Атлас не произнёс это. Тогда он нахмурился в его сторону: он считает неуважительным, что тот занимает столько места в моей комнате. Меня же это, по большому счёту, не беспокоит.

Я бы предпочла, чтобы они все были рядом со мной.

Знаю, что это никогда не станет постоянным — из‑за жёстких границ Нокса касательно его спальни и личного пространства, — но я готова принять столько из них, сколько они готовы мне дать.

Меня не удивляет, что Нокс и Норт тут же вытащили исследования Нокса и попытались начать планировать. Всё это пугает так, что я ещё толком не успела это осознать.

За нами охотится не только Сопротивление — за нами охотятся другие боги.

Их способности, возможные связи друг с другом — даже если они не Связанные, — всё это нужно учитывать в наших следующих шагах. Цена сражений касается не только нас: битва всегда затрагивает и других Одарённых, и неодарённых. Все они стали жертвами войны, о которой даже не подозревали — войны, идущей уже сотни жизней.

Теперь, когда наши Узы предупредили нас об опасности, которая надвигается, думать об этом, даже представлять, с чем мы можем столкнуться… изматывает. Сильнее, опаснее, мощнее…

— Нет никого сильнее нас, — голос Грифона вырывает меня из мыслей, и я подскакиваю на целый метр.

Я забыла, что он шёл за мной и снова имеет прямой доступ ко всем мелочам в моём мозгу.

Когда я останавливаюсь перед спящим Гейбом, Прорицатель подходит ко мне и прижимается сбоку — тепло его тела обжигает меня.

Мне приходится прочистить горло, чтобы снова обрести голос:

— Если ты так говоришь… Но всё, что я знаю, — это то, что бог, который там был, сумел подавить нас всех той болью, которой он владеет.

Его большая рука медленно тянется ко мне — достаточно медленно, чтобы я могла отстраниться, если захочу. Но я не отстраняюсь, и он прижимает ладонь к моей щеке; из его груди раздаётся довольное урчание — совсем не похожее на Грифона.

Мне хочется хихикнуть от этого звука.

— Та атака пробудила меня. Узы Бога теперь завершён, и ты больше никогда не почувствуешь той боли. Я об этом позабочусь. Мы все позаботимся.

Я киваю, слишком уставшая, чтобы задавать вопросы, и ещё сильнее прижимаюсь щекой к его ладони. Не уверена, хочет ли он такой ласки или просто терпит человеческое взаимодействие, потому что я так сильно его жажду, — но в любом случае я это ценю.

Он обхватывает моё лицо второй рукой и тихо шепчет:

— Я ждал тебя. Мы все ждали этой жизни, этих сосудов… и тебя. Ты так же важна для меня, как и Узы внутри тебя. Теперь я это вижу совершенно ясно, без сомнений.

Мне кажется, я тоже ждала Узы богов.

Как будто всё это время я задерживала дыхание — и только сейчас, наконец, выдохнула и это заметила. Мои Узы впервые по‑настоящему спокойны внутри меня, по‑настоящему отдыхают в полном умиротворении, а лихорадочная энергия, о существовании которой я не подозревала, наконец ушла.

Я в мире с собой.

Я снова поднимаю взгляд на глаза Прорицателя и вижу в его взгляде прежний голод. Только теперь мы в моей спальне, и ничто особо не мешает нам что‑то с этим сделать. Никаких рассказов о смерти и разрушениях, которыми нужно поделиться, никаких богов боли, уставившихся на нас, никаких обязательств, встающих на пути — только Группа Привязанных, полная чрезмерно заботливых, нервных мужчин, которые, возможно, захотят разорвать Прорицателя на части за то, что он смотрит на меня так, будто хочет вскрыть меня самым приятным из возможных способов.

Широко распахнувшаяся дверь ванной вырывает меня из потока мыслей и напоминает, что вся моя Группа Привязанных прямо сейчас находится в моей спальне со мной. И хотя у нас определённо бывали, кхм, групповые интимные моменты, они точно не начинались вот так.

Мне до сих пор чертовски неловко из‑за этого.

Я отстраняюсь от Прорицателя, наклоняюсь и убираю волосы с лица Гейба, чтобы отвлечься, — прижимаюсь поцелуем к его губам, но он не просыпается. Он никак не реагирует, только вздыхает. Я знаю это чувство — сама дюжину раз так отдыхала, — и просто поплотнее укутываю его одеялом.

«Мне не нравится, как он на тебя смотрит, Сладкая».

Я не поднимаю глаз и не реагирую на слова Атласа. Нет смысла затевать ссору. «Он в порядке. К тому же он тоже слышит тебя здесь. Просто из вежливости не указывает на это».

Норт обходит Прорицателя, нарочито не глядя на угрюмого бога‑союза, а только на меня, и я мягко улыбаюсь ему — той улыбкой, которую берегу только для своих Привязанных. Он улыбается в ответ, потом осматривает меня с головы до ног, проверяя, нет ли каких‑то повреждений, — но, благодаря Прорицателю, я полностью исцелена.

Дрожь предвкушения пробегает у меня по спине.

— Мне не важно, чего хочет бог‑связи, Привязанная. Чего хочешь ты? Если ты устала, тебе нужно отдохнуть. Всё остальное может и подождёт.

Я открываю рот, но не могу вымолвить ни слова, мой взгляд мечется между ними. Я не хочу начинать ссору. Я определённо слишком устала для этого — но достаточно ли я устала, чтобы отказать Узам бога в том, чего он хочет?

Нет.

Мне нужна эта связь так же сильно, как и ему, и мои Узы очень заинтересованы в тёмном голоде в его пустых глазах.

Просто кажется невозможным говорить, когда они все так на меня смотрят.

— У тебя встреча утром. Иди поспи, брат.

Облегчение накрывает меня словами Нокса, напряжение покидает тело в мгновение ока. Когда Норт это замечает, он поворачивается и кивает ему, затем наклоняется, чтобы поцеловать меня, и направляется к двери. Уверенности в том, что его брат рядом со мной — сколько бы времени тот не счёл нужным здесь провести, — ему достаточно.

Но Атласу этого недостаточно.

Нокс с минуту сверлит его взглядом, а потом говорит:

— Ты тоже, Бассинджер. Я позову вас обоих, если что‑то понадобится.

Это код Дрейвенов для «если тут всё полетит в тартарары», потому что сомневаюсь, что есть много такого, с чем Нокс не смог бы справиться сам.

Норт бросает взгляд на Атласа и толкает дверь, жестом приглашая его выйти.

Я жду, что сейчас начнётся спор, — но проходит целая напряжённая минута молчания, прежде чем Атлас всё‑таки наклоняется и целует меня. Без лишних слов он уходит. Норт бросает на меня взгляд — полный огненного обещания и собственничества — и тоже уходит.

Нокс стягивает куртку, и тени отступают от его тела: Мефис и Процел формируются у его ног. Он садится в небольшое мягкое кресло в углу и устраивается там молча — спокойный и уверенный в себе, как всегда, в этот момент и перед тем, что вот‑вот произойдёт. Но чем дольше я на него смотрю, тем сильнее колотится моё сердце в груди.

Он здесь, чтобы защитить меня.

Так же, как Грифон, когда мы связались, — тогда Нокс не желал находиться со мной в одной комнате, не говоря уже о том, чтобы заниматься со мной сексом. Он здесь, чтобы убедиться: этот бог‑союз действительно доставит мне удовольствие и отнесётся ко мне с тем же уважением, с каким отнеслись бы они все.

Он будет наблюдать за всем этим.

Мой взгляд снова падает на Гейба — проверяю, точно ли он спит. Беспокоиться не о чем: он крепко спит. Моя единственная реальная тревога насчёт того, что он проснётся, связана с тем, что он всегда был самым осторожным из моих Привязанных в вопросах секса — тем, кто проводит черту там, где мои Узы берут контроль.

Я не лгала, когда говорила, что у меня нет сил с ними спорить. Я вздыхаю и расправляю плечи, уверенная, что здесь ничего не пойдёт не так. В тот момент, когда я снова поднимаю взгляд на Прорицателя, он подходит ко мне.

Он больше не ждёт.

И это хорошо — я тоже больше не сопротивляюсь.

Одной рукой обхватив моё бедро, Узы бога поднимает меня и прижимает к своей груди другой рукой, его губы впиваются в мои в жадном, кусачем поцелуе. Между человеком и Узами есть явное различие: их движения — лишь отголоски друг друга. Я отчаянно хочу понять, насколько глубоки эти различия.

Будет ли он заниматься сексом иначе?

Будет ли он ласкать меня так же, как это делает Грифон, — словно изголодавшийся человек, которому нужен мой вкус, чтобы выжить?

— Да, на всё это. Я дам тебе всё, что ты хочешь и в чём нуждаешься, Привязанная, — шепчет он мне на ухо, едва громче, чем стук моего сердца в груди, пока ведёт нас к другой стороне моей чудовищно огромной кровати.

Дрожь пробегает по моей спине от ощущения его дыхания на моей шее. Это простое соблазнение — не уверена, что он даже осознаёт, что делает, — но оно всё равно заставляет меня извиваться в его руках. Я хочу почувствовать это дыхание ниже: на груди и сосках, на животе, между бёдер. Чёрт, я хочу почувствовать его на каждом дюйме моей кожи, пока он исследует и присваивает эту версию меня.

Я хочу быть его любимым сосудом.

Я хочу, чтобы он любил меня так же, как любит мои Узы. Хочу, чтобы он жаждал нас обеих, чтобы так же жадно стремился к моему вниманию, как к божеству внутри меня.

Я хочу всего.

Узы Бога осторожно укладывает меня на кровать и резко стягивает с меня одежду, пока я не остаюсь перед ним обнажённой. Его взгляд скользит по мне, словно он запечатлевает в памяти каждую веснушку и ямочку. Я не чувствую стеснения. Я вытягиваюсь и слегка выгибаю спину, улыбаясь тому, как его взгляд прилипает к округлостям моей груди, когда я двигаюсь.

Он раздевается в порыве рвущихся тканей и отлетающих пуговиц — будто сама мысль о том, чтобы расстегнуть молнию и аккуратно раздеться, оскорбительна для нас обоих и для нашей Связи.

Ничего такого я не видела впервые — касалась, пробовала на вкус, поклонялась по‑своему сотни раз, — но всё равно это завораживающее зрелище.