Я мог бы ненавидеть этого бога за то, что она убила меня, за то, что именно она зажга связь душ, которую я разделяю со своей Привязанной. Но часть меня всегда будет благодарна за мою смерть.

Без неё я бы не нашёл Олеандр во тьме своего разума.

Нет, я ненавижу эту Богосвязанную за то, что она создала. Я ненавижу её за движение, которое она начала исключительно ради того, чтобы убить всех нас. Сопротивление причинило вред стольким людям, но в конечном счёте я буду наслаждаться смертью этой Богосвязанной — из‑за того, что она сделала с Олеандр. Из‑за Сайласа Дэвиса, из‑за смерти её родителей, из‑за кошмаров, что до сих пор таятся в глубине её сознания, из‑за её лет одиночества и страданий.

За это я прослежу, чтобы эта Богосвязанная была уничтожена настолько окончательно, что она никогда не сможет вернуться.

Позади меня раздаётся вздох, и впервые я полностью отрываю взгляд от Богосвязанной — всё моё тело поворачивается к Олеандр. Так всегда было, даже когда я отчаянно этому сопротивлялся.

Она проснулась. Она моя. И она голодна.

Она поглощает душу Богосвязанной ещё до того, как её глаза успевают дрогнуть, вырывает её, словно это всего лишь маленькое, хрупкое существо, — раз и навсегда избавляя наш мир от этого мстительного бога. Только на этот раз — навсегда.

Бога Боли больше нет.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ.

Оли

Всё горит.

Дым и пепел в носу обжигают до самого горла, а кожа горячая и тугая, словно сползает прямо с костей. В груди такое чувство, будто я проглотила раскалённые угли, — и всё горит.

Всё горит.

— Открой глаза, Привязанная. Ты начинаешь нас по‑настоящему пугать, — бормочет Грифон, и чьи‑то руки касаются моего горла.

Я хочу открыть глаза, но они будто запечатаны: может, моя кожа и правда расплавилась и слезла с лица? Что, если она соскользнула так, что я не смогу открыть глаза, даже если попытаюсь?

— Не будь такой драматичной. Я вижу твоё лицо прямо сейчас — оно такое же прекрасное, как всегда. Просто открой глаза, Привязанная. Мне нужно их увидеть, просто чтобы убедиться.

— Если ты можешь её слышать, значит, с ней явно всё в порядке, — протягивает Нокс, и хотя Норт огрызается на него в ответ, руки, медленно гладящие мои волосы, остаются нежными и мягкими.

— Ты когда‑нибудь будешь относиться к чему‑либо серьёзно? Как ты вообще не в ужасе?

Я слышу шаги, а затем на мне оказываются ещё чьи‑то руки — на этот раз на запястье, словно Нокс проверяет мой пульс. Они и так явно знают, что я жива.

— То, что преданность выглядит по‑разному, не значит, что она разная. Ты жаждешь её силы и хочешь защитить её настолько сильно, чтобы ей никогда не пришлось её использовать. А мне нравится смотреть, как она пожирает Богосвязанных живьём.

Грифон фыркает на них обоих, наклоняется вперёд и прижимается ко мне лбом — так мы делали на поле боя раньше. Его дыхание овевает мою кожу, и даже несмотря на боль, пронизывающую моё тело, я всё ещё чувствую это ощущение — и наслаждаюсь им.

Наверное, всё не так уж плохо.

— Открой глаза, Привязанная, — снова шепчет он, и на этот раз я наконец нахожу в себе силы заставить их дрогнуть и открыться.

Всё болит.

Я не могу сказать это вслух — мой рот не слушается. Горло слишком пересохло, чтобы даже подумать о том, чтобы заговорить, но Грифон кивает, потираясь носом о мой нос.

— Я знаю. Я отведу тебя домой, Привязанная, в ту же секунду, как Дракконис и Палач закончат кромсать там всех на куски.

Мои глаза распахиваются чуть шире — это всё, на что я способна в нынешнем состоянии, — а на лице Грифона появляется ленивая усмешка:

— Ты разобралась с Богосвязанной, и её грандиозный план убить нас всех и поглотить наши Дары окончательно пошёл прахом. У неё был последний из крупных лагерей Сопротивления здесь, битком набитый солдатами, готовыми её поддержать и начать новую, залитую кровью революцию. Не думаю, что кто‑либо из них был по‑настоящему готов столкнуться с Дракконисом и Палачом. Они там творят настоящий хаос.

Я снова моргаю и сглатываю, морщась от сухости во рту, но Грифон лишь снова кивает, читая все мои вопросы и опасения по поводу его слов:

— Сначала туда отправился Дракконис, а потом за ним последовал Палач. Тени тоже помогают там, но мы уже готовимся перевезти тебя домой. Ты сделала то, что должна была.

Я не помню, как это сделала.

Ни момент вырывания души, ни её поглощения — и, наверное, это своего рода благословение, учитывая, как сильно я это ненавижу. Я чувствую себя так, словно всё моё тело содрали заживо, — так что нет сомнений: я поглотила душу. Потеря сознания никогда не ощущалась так.

Я чувствую, будто внутри меня не осталось ничего хорошего.

Раздаётся пронзительный звук, и Норт ругается себе под нос; его руки мягко гладят мои волосы в последний раз, прежде чем он встаёт и снова проверяет полог палатки.

Нокс остаётся со мной, но его глаза вспыхивают — я понимаю, что он проверяет своих теней, не отрывая взгляда от того, что происходит снаружи.

Грифон помогает мне сесть, его пальцы скользят по моей шее, пока он снова проверяет моё состояние:

— Нам пришлось самим убрать Щиты, чтобы впустить остальной наш персонал, но я почти уверен, что Гейб их просто съел. Быстро, эффективно…

— Отвратительно, — перебивает Нокс, сморщив нос. — Он будет в полном беспорядке, когда мы вернём его домой после всего этого.

Я хочу пожать плечами, потому что я тоже буду в беспорядке. Независимо от того, сколько силы я накопила для этого момента, она всё равно чуть не уничтожила меня, думаю. Я чувствую, что они делятся со мной силой, но всё равно… этого недостаточно.

Грифон хмурится, прижимая руку ко лбу, и его глаза снова вспыхивают чёрным:

— Не говори так. Ты была далеко не на пороге смерти. Если бы была, кто‑то из нас уже помчался бы за тобой, чтобы вернуть обратно. Тебе нужен Феликс? Я пойду и оторву его от Киерана, если считаешь, что это необходимо, или, может, лучше выпустить Прорицателя?

Я очень люблю Прорицателя, но прямо сейчас, чувствуя себя такой уязвимой и испытывая такую боль, я просто хочу утешения от своих Привязанных. Всех их рядом со мной в огромной кровати, обнажённые тела сливаются со мной, пока мы делимся силой. Я хочу нежных поглаживаний, тихих шёпотов и чтобы никто не уходил делать миллион важных дел — потому что ничто не важнее этого хотя бы ненадолго.

Глаза Грифона снова вспыхивают, и он слегка кивает:

— Как только я смогу вернуть сюда этого дракона, мы отправимся домой и сделаем именно это.

Нокс, который медленно переводил взгляд с одного из нас на другого, наконец замечает очевидное:

— Мы не можем просто оставить тактических оперативников здесь на растерзание без нас. Дракконис и Палач отлично справляются там, но мы ещё далеко не готовы уходить. Всё шло бы быстрее, если бы мы вышли туда и помогли, но… нам нужно было сначала, чтобы ты очнулась.

Грифон снова ругается себе под нос, отстраняясь от меня и указывая на дверной проём:

— Тогда тебе лучше заставить свои тени работать чуть быстрее, потому что ей нужно отправиться домой и восстановиться после всего этого. Я больше не стану отказывать своей Привязанной в том, чего она хочет и в чём нуждается, из‑за какой‑то ерунды Сопротивления. Эта часть моей жизни теперь закончена.

Нокс закатывает глаза и резко отвечает:

— До тех пор, пока не проснётся следующий носитель божественных Уз и нам не придётся его выслеживать. Сейчас всё только закончилось, но мы будем охотиться снова, пока их не останется ни одного.

Это звучит почти как мечта. Больше никакого Сопротивления, никаких богов, ничего, что вставало бы на пути нашей жизни. Это похоже на самый настоящий рай — и мой мозг с трудом осознаёт, возможно ли это хотя бы в теории.

Пока они спорят, я не свожу глаз с Норта: он наблюдает за тем, что происходит за пологом палатки, его тело напряжено, а глаза пусты — он управляет тенями вокруг нас. Руки слегка дрожат, пока я пытаюсь осмыслить внутреннюю пустоту, но нельзя отрицать слабость, которая меня наполняет. Дело не только в том, что я вырвала душу бога — то, что я впустила её в свой разум, чтобы вырубить себя ради нашего плана, тоже дало о себе знать.

Мне предстоит долгое восстановление в Убежище, и я уже разочарована — ещё до того, как оно началось. Я не хочу лежать в постели. Не хочу пропускать что‑то ещё, и уж точно не хочу заставлять своих Привязанных волноваться так, как я знаю, они будут.

Я раскидываю сеть своей силы.

Все чувствуют это, и пререкания прекращаются — взгляды обращаются ко мне. Я ощущаю Палача и Драккониса там, где они сражаются. Чувствую всех оставшихся в живых бойцов Сопротивления, а также наших оперативников Так‑команды — их сильно меньше. Никто из моих Привязанных пока не указывал мне на это, будучи уверенными, что Палач и Дракконис в тысячу раз мощнее любого из этих солдат Сопротивления. Но Нокс был прав:

Если будут сражаться только они двое, мы пробудем здесь часами.

Я уже понимаю, что участие остальных невозможно. Никто из них не позволит своим Узам Бога взять верх и сделать то, что нужно, — не тогда, когда я так слаба.

Я поворачиваю голову к Норту, встречаюсь с ним взглядом и задаю ему тот же моральный вопрос, который уже задавала раньше, — тот, что больше всего меня мучит:

— Их нельзя спасти, да?

Он смотрит на меня в ответ, не требуя уточнений, и медленно качает головой:

— Я занимаюсь этим уже давно, Привязанная. Как только они впитывают пропаганду Сопротивления, она их отравляет. Мы вкладывали ресурсы в попытки реабилитации, но пока у нас было всего три случая, когда люди смогли уйти от Сопротивления. И суть в том… никто из них не выбирал Сопротивление изначально.

Мои брови ползут вверх, а на его лице появляется кривая улыбка:

— Атлас, Аурелия и Джерико. Все трое родились в Сопротивлении, все трое не видели других вариантов. В тот момент, когда им их дали, они ушли. Эти люди выбрали быть здесь. Они не подлежат спасению.

Я слегка киваю, а затем — надеюсь, в последний раз, когда это потребуется, — вытягиваю души сотен солдат Сопротивления одновременно, втягивая их силу в себя и восполняя свои энергетические запасы.

Я принимаю эту силу и позволяю ей восстановить меня. Свет и энергия пульсируют в конечностях, наполняют лёгкие, словно вздох, кровь бежит по телу, сердце бьётся чаще.

Сила наполняет меня так быстро, что я начинаю передавать её своим Привязанным, но каждый из них останавливает меня:

— Нам это не нужно, Привязанная. Оставь для себя, — тихо шепчет мне Грифон, и я закрываю глаза, позволяя силе улечься внутри.

Раздаётся свист крыльев, рассекающих воздух, а затем глухой удар — кто‑то приземляется. Полог палатки открывается, Норт отступает назад: голова Драккониса проталкивается внутрь, заполняя пространство своими размерами.

Я улыбаюсь и протягиваю руку, чтобы погладить его бархатистый мягкий нос. На коже остаётся кровь с его битв, и Нокс издаёт звук отвращения где‑то в глубине горла.

Я игнорирую это и вместо этого шепчу своему любимому Привязанному:

— Спасибо. Мне уже намного лучше. Можешь вернуть Гейба, если хочешь. Будет проще доставить его домой, если он станет поменьше.

Дракконис фыркает, будто недоволен этой идеей, но, просто встряхнув головой, медленно отступает. Затем мы слышим характерные звуки хруста и треска — Гейб возвращается в человеческий облик.

Вокруг раздаются шаги, Норт на мгновение встречается со мной взглядом, кивает и выходит, чтобы начать руководить оперативниками Так‑команды, осматривая сотни оставленных позади мёртвых тел.

Гейб вваливается в палатку — голый, потный и залитый кровью. Его кожа приобрела пепельно‑зелёный оттенок: желудок протестует против «пиршества» его Уз Бога.

Грифон бросает на него взгляд, скидывает куртку и протягивает ему:

— Постарайся не блевануть здесь. Если собираешься рвать, выйди наружу.

Гейб натягивает куртку, проверяет, что она прикрывает его до колен, затем зажимает рот рукой и бормочет сквозь неё:

— Половина оперативников Так‑команды — женщины, и я подумал, что Оли сорвёт крышу, если я буду там голым. Постараюсь сдержаться.

Мне тут же хочется позаботиться о нём, но он качает головой:

— Становится легче. Не волнуйся обо мне, Привязанная. Давай просто доставим тебя домой в безопасности.

Снаружи раздаются звуки шагов — будто кто‑то бежит, — и полог палатки снова открывается: появляется Атлас. Он выглядит так, будто вот‑вот упадёт в обморок от страха, пока не видит меня; облегчение разливается по его лицу, и он, спотыкаясь, идёт ко мне:

— Ты слишком долго приходила в себя в этот раз, Привязанная. Давай больше так не будем.

Я качаю головой, протягиваю руки, чтобы Атлас помог мне подняться, а затем обнимаю одной рукой его, другой — Гейба, прижимая их обоих к себе. Узы дёргаеюся в груди, отзываясь на всё это, и я закрываю глаза, чтобы прислушаться к ней.

«Они справились. Отведи нас домой отдохнуть, девочка, — шепчут мне мои Узы. — Ты сражалась храбро. Они все сражались. Отдохни, чтобы мы могли проснуться в новом мире — мире, созданном специально для нас, который на этот раз никто не сможет у нас отнять».

***

Я просыпаюсь обнажённой по пояс, лёжа на голой груди Норта, и испытываю ощущение дежавю — сердце замирает, и я думаю: может, последние несколько месяцев были всего лишь сном?

В прошлый раз, когда я проснулась в такой позе — его руки обвивали меня, а мои ноги даже во сне обхватили его талию, — я оказалась в его кабинете в особняке Дрейвен, а в комнате с нами были советники. Норт злобно рычал, что они посмели его допрашивать, пока я была так ранена. Я черпала необходимую мне силу прямо из него — целительная энергия просачивалась через его кожу в мою.

Для меня это был изматывающий и ужасающий момент. Я не помнила, как туда попала, и что могло произойти между тем, как мои Узы взяли верх, и тем, как я проснулась, — чтобы Норт держал меня так. Помню, как интимно его руки бережно поддерживали мои бёдра, каждый дюйм его тела был обращён ко мне, словно он укрывал меня.