Я отчаянно этого хотела.

Тогда я была уверена, что это какая‑то жестокая уловка — чтобы ещё немного сломать меня, поманить тем, чего я хочу, а потом снова это отобрать. Сейчас я чувствую отголосок тех же ощущений. Я помню смерть Бога Боли и уничтожение лагеря Сопротивления. Если эти моменты были всего лишь сном… думаю, я просто сломаюсь.

— Ты проснулась, Привязанная, — тихо шепчет Норт мне на ухо, и я киваю, но глаза не открываю, лишь прижимаюсь к нему ещё сильнее, утыкаясь носом в его шею.

Его кожа обжигает мою, а руки притягивают меня ближе — так, что мне становится трудно дышать из‑за давления. Но это настолько совершенно, что я с радостью задохнулась бы здесь.

— Это немного драматично. Ослабь хватку, Норт, — протягивает Грифон, и я наконец приоткрываю глаз, оглядывая комнату.

Мы дома, в Убежище, по какой‑то причине на кухне нашего идеального дома. Здесь только моя Группа Привязанных. Я вижу, что все они в разной степени раздетости — стаскивают с себя тактические униформы. Они вдыхают аромат еды перед ними так, будто умирают от голода. Единственный, кто этого не делает, — Гейб: он выглядит так, будто вот‑вот наблевёт на себя.

Я хмурюсь, глядя на него, но Грифон пожимает плечами:

— Он не пойдёт спать. Мы влили в него галлон антацида, но он сказал, что не ляжет, пока не ляжешь ты. Так что ему придётся ждать, пока Норт не будет готов тебя отпустить.

Норт вмешивается:

— А это никогда. Передача силы всё ещё идёт, так что он либо сдастся и пойдёт спать, либо будет ждать.

Хмурость не сходит с моего лица, но я наклоняюсь вперёд, снова утыкаясь носом в шею Норта, счастливо вздыхая про себя, впитывая не только его силу, но и его спокойствие, его умиротворяющую энергию, и то, насколько он абсолютно спокоен и уверен.

Раздаётся звонок телефона, и, когда я вздрагиваю и прижимаюсь к Норту ещё ближе, он резко бросает:

— Выключи его. Мы уже сказали им, что они могут подождать, пока Олеандр не почувствует себя лучше.

Шаги приближаются, и затем Нокс протягивает:

— Дай его мне. Я отвечу.

Мне почти жаль того, кто на другом конце линии, но я полностью измотана. Правда, это не похоже на усталость в Пустоши — это другой вид усталости. Мне кажется, что короткий сон всё исправит, самый обычный.

— Ты голодна, моя Привязанная? У меня есть простая еда, если твой желудок не готов к чему‑то сложному, или есть ризотто с лососем, если хочешь чего‑то утешительного.

Я голодна, но точно не к этому. Вместо ответа я немного извиваюсь в его руках, прижимаюсь к нему и выгибаю спину, почти мурлыча, когда его руки скользят вниз по моей спине — именно так, как я надеялась.

— Ты же знаешь лучший способ зарядиться силой, верно? — тихо шепчу я ему на ухо, и его ответный смешок вызывает мурашки по моей коже.

— Я никогда не откажу своей Привязанной. И больше никогда не придётся, — говорит Норт низким протяжным голосом, его руки сжимают мою талию, когда он встаёт, легко поднимая меня вместе с собой. — Всё, чего хочет моя Привязанная.

Пока он несёт меня по коридору, за нами громко переговариваются остальные члены нашей Группы Привязанных — они заканчивают есть и готовятся последовать за нами в постель. В них нет спешки, никакой срочности, и до меня наконец доходит: этот момент реален.

Мы сделали это.

Носители божественных Уз исчезли, с Сопротивлением пока покончено, и больше некому нас преследовать. Конечно, наверняка остались те, с кем нам ещё предстоит разобраться, и наша Группа Привязанных всегда будет привлекать к себе негативное внимание. Но мы совершили невозможное — и теперь мы свободны.

Я прижимаюсь лицом к плечу Норта, инстинктивно трусь о него, пока он пинком открывает дверь в мою спальню и подталкивает её ногой, закрывая за собой. Уверена: если бы здесь был замок, он бы прямо сейчас нас запер. Я хочу рассмеяться над его собственнической натурой, но вместо этого прижимаюсь поцелуем к его губам.

Он одобрительно мычит, углубляя поцелуй, как только может, пока его руки стягивают с меня одежду. Он прослеживает пальцами все мелкие шишки и синяки на моей коже — большинство из них появились из‑за моей собственной неуклюжести, — и я вздрагиваю, когда его губы касаются каждого из них.

Мне не следовало так легко отвлекаться. Мне нужно задать больше вопросов, узнать, что происходит в Убежище. Нужно спросить про Киерана и Сейдж — вылечил ли Феликс его? Как дела у Аделлы и Ансера…

— Я перекину тебя через колено и заставлю кричать, если ты сама не выключишь этот мозг, Привязанная. Все в порядке. Всё в порядке. Единственное, о чём нам теперь нужно беспокоиться, — сколько раз я смогу заставить тебя кончить сегодня ночью, прежде чем мне придётся тобой делиться. Так что сосредоточься на мне.

Он подчёркивает это требование, погружая два пальца прямо в меня, — так что у меня не остаётся вариантов, кроме как отдать ему всё своё внимание.

Надеюсь, его одержимость мной никогда не закончится.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ.

Оли

Я просыпаюсь раньше остальных моих Привязанных, ещё до того, как солнце взойдёт над горизонтом. На высоких окнах в моей комнате плотные шторы, но в воздухе чувствуется раннее утро — когда просыпаешься и понимаешь, что весь мир ещё спит, что у тебя есть свой маленький момент в дне, только для тебя.

Несколько мгновений я лежу так — обнажённая, с разбросанными по телу ноющими болями, — но внутренняя пустота больше не терзает меня. Мои Привязанные исправили то, что разрушило во мне поглощение души носителя божественной Уз, и теперь здесь только я.

Я и моя Узы, конечно.

Я наблюдаю за грудью Норта — он глубоко дышит во сне, совершенно не подозревая, что я проснулась и так пристально его разглядываю, — и медленно оглядываю каждого из моих Привязанных.

Грифон лежит по другую сторону от меня, закинув руку на глаза, — выглядит как бог во время отдыха, хотя на самом деле большую часть прошлой ночи он поклонялся мне. Я почти уверена, что боль в пояснице — из‑за того, как он меня изгиба́л, и не сомневаюсь: проснувшись, он придумает ещё десяток способов выбить из меня все мысли.

Гейб лежит с дальнего края от него, всё ещё сжимая живот даже во сне. Сердце сжимается при виде него, при виде линий дискомфорта, всё ещё застывших на его лице. Даже если бы я поделилась с ним всей своей силой, это не избавило бы его от такой боли в желудке. И у меня возникает ощущение, что если в нашем будущем нас ждут ещё подобные битвы, нам придётся запастись антацидами для моего любимого Оборотня.

Я снова испытываю ярость из‑за Бога Боли.

Атлас спит с дальнего края от Норта, крепко, на животе, уткнувшись головой в одну из моих подушек, окутавшись моим запахом — так же, как я люблю окутываться запахом каждого из них. Прошлой ночью он взял от меня много. В тот момент, когда Палач покинул его, его наполнила паническая энергия, которую могло унять только моё присутствие. Следующие несколько недель он снова будет моей тенью — я это уже знаю.

Нокс спал в своей комнате.

Границы для него по‑прежнему важны, и хотя я бы предпочла, чтобы они все были здесь со мной каждую ночь, я определённо уважаю то, что ему нужно своё пространство. Я знаю: ему сложно быть уязвимым и спать в комнате с таким количеством людей. Я не просто принимаю это — я буду бороться за то, чтобы у него было это пространство.

Возможно, сегодня ночью мне просто нужно будет найти способ пробраться в его постель.

Очень осторожно я выбираюсь из кровати, извиваясь и сползая вниз, чтобы никого не разбудить. Найдя пару беговых шорт Грифона и толстовку Атласа, я тихо иду по коридору на кухню за стаканом воды.

Этим утром я хочу сделать кое‑что — что‑то большое и важное, но при этом немного… обнажающее душу. Потратить минуту на это в одиночестве — именно то, что мне нужно, словно настоящая, финальная битва. Я не дура, поэтому выпускаю Азраэля из‑за уха, а затем достаю Августа из‑за другого. Я всё ещё немного поражена тем, что Норт наконец доверяет своему теневому существу настолько, чтобы отдать его мне.

Я глажу их обоих, почёсываю за ушами, тихо и нежно шепчу слова любви, прежде чем юркнуть обратно в шкаф за нужной мне коробкой. Затем я бесшумно выхожу из дома.

Представляю ужас на лице Норта при мысли, что я брожу одна до рассвета, но я также знаю, что в полной безопасности. С Богосвязанными покончено, у меня есть Узы, вырывающая души моих врагов, и два теневых существа, следующих за каждым моим движением. Любой другой в этой ситуации был бы лишним.

За несколько недель до битв с Богосвязанными я несколько раз ходила в тихие походы с Аласом. Я никогда не обсуждала с ним, что именно ищу, а он не спрашивал, вероятно, думая, что я просто наслаждаюсь пространством и тишиной вдали от всех. Это отчасти правда, но я ещё и искала место упокоения.

Когда Грифон вернул мне прах моих родителей, я сначала собиралась развеять его сразу, но часть меня не могла вынести мысли о том, что будет, если нам придётся покинуть Убежище. Был шанс, что Богосвязанные отберут его у нас, а мне уже однажды пришлось оставить родителей позади.

Я не хотела делать это снова.

Я знаю, что это мой дом — место, куда я всегда буду возвращаться. Это что‑то, созданное для нашего сообщества, но и для меня — акт любви и преданности со стороны Норта и остальных моих Привязанных.

Я добираюсь до небольшого выступа на вершине склона, откуда открывается вид на наш дом и долину с городом внизу. Там я нахожу первые распускающиеся полевые цветы — лишь небольшое вкрапление цвета, когда солнце начинает подниматься и свет озаряет их в красивейшем оранжевом всплеске.

Я сажусь на камень и открываю коробку, доставая каждый из маленьких контейнеров с прахом. И хотя я знаю, что мои родители давно ушли, я целую каждый контейнер, прежде чем положить его рядом с собой на камень.

Август сидит рядом, прижимаясь к моей спине, но Азраэль обнюхивает каждый контейнер, его пустые глаза смотрят на меня, будто он понимает, что происходит. Когда он наклоняется, чтобы лизнуть меня в щёку, я осознаю, что плачу.

Человек, ответственный за смерть моих родителей, ушёл.

Навсегда. Я знаю, что моим Узам больше никогда не придётся иметь с этим дело. Наверное, я могла бы притвориться, что это слёзы счастья, но на самом деле это первые слёзы, которые я позволила себе пролить по родителям без какого‑либо чувства вины.

Они ушли, и я ничего не могу с этим сделать. Ничего, кроме как развеять их прах здесь, чтобы они были вместе навечно.

Странно просто открыть контейнеры и высыпать прах на полевые цветы, но именно это я и делаю. Я наблюдаю, как ветер слегка усиливается и прах танцует в воздухе передо мной.

Я наблюдаю за всем этим со своими теневыми щенками, а затем, наконец, отпускаю себя. Я позволяю себе выплакать все слёзы, которые когда‑либо хотела пролить по родителям. Я плачу, потому что больше никогда не обниму маму или кого‑либо из отцов. Я плачу, потому что они любили меня и не имели ни малейшего представления о том, что жило внутри их дочери, о наследии, которое я продолжаю.

Я плачу, потому что они никогда не познакомятся с моими Привязанными.

Моя мама полюбила бы их. Не уверена насчёт отцов — по крайней мере, сначала, но я уверена, что мои Привязанные постепенно завоевали бы их расположение. Они гордились бы мной. Думаю, это, возможно, самая тяжёлая часть — та, где я чувствую, что так много работала, чтобы достичь этого момента, а они всё равно не вернулись.

Некоторые вещи нельзя исправить.

Некоторые вещи постоянны, потому что жизнь — не сказка, какой бы чудесной она ни казалась иногда. Я всё равно буду спорить со своими Привязанными. Я всё равно буду чувствовать грусть и потерянность. Мне всё равно будет нужно пространство и время, чтобы горевать, но это не значит, что я не невероятно горжусь тем, что мы сделали.

Позади меня раздаются шаги, но ни одно из теневых существ не реагирует. Мне не нужен знакомый толчок связи в груди, чтобы понять: кто‑то из моих Привязанных последовал за мной сюда. Я делаю обоснованное предположение о том, кто это, и оказываюсь права, когда Нокс медленно опускается рядом со мной, щёлкает пальцами Азраэлю, чтобы тот сменил место.

Он не говорит мне ни слова.

Не комментирует открытые контейнеры в коробке перед нами и белый порошок, всё ещё покрывающий некоторые цветы. Не замечает, что рассвет перед нами прекрасен или что мои щёки в слезах. Он просто сидит и пребывает в моменте со мной, предлагая поддержку, не произнося ни слова.

Я протягиваю руку и беру его за руку, переплетая наши пальцы и мягко сжимая. Мы сидим так, пока я не нахожу в себе силы вернуться домой и быть той Привязанной, которой все хотят меня видеть, — той Привязанной, которую они заслуживают. Той Привязанной, которая даётся мне наиболее естественно, когда горе не так тяжело в моём сердце.

Той, которой нужно выяснить, как будет выглядеть наше будущее теперь — раз и навсегда.

***

Когда мы наконец возвращаемся домой, кажется чем‑то нереальным стоять на кухне и готовить завтрак вместе, словно наша жизнь совсем не изменилась. Я направляюсь к холодильнику, чтобы взять ингредиенты для омлета — чего‑то простого, что я делала миллион раз и вряд ли сильно испорчу, — но Нокс твёрдо кладёт руку мне на спину, направляя меня к столу, а сам берётся за приготовление завтрака.

К тому моменту, как он пододвигает ко мне тарелку с едой, к нам присоединяются все остальные члены нашей Группы Привязанных — всё ещё полуодетые и выглядящие измождёнными. Видно, что они наполовину спят, накладывая себе еду из огромной кучи, которую Нокс быстро собрал для всех.

Гейб всё ещё выглядит зеленоватым от одного только запаха яиц, поэтому вместо того, чтобы есть, он зарывается носом в мою шею, тихо сопя, будто мы все делаем что‑то отвратительное, поедая еду, пока ему так плохо. Я оставляю его так, уткнувшегося, и приступаю к еде.

Атлас садится с другой стороны от меня, наливает мне большую чашку кофе и добавляет в неё всевозможные вкусные ароматизаторы, в то время как Норт и Грифон тихо обсуждают рабочие вопросы между собой. Оба держат в руках телефоны, проверяя сообщения от Так‑команд и другого персонала, — легко возвращаются к обычным делам, в то время как я сижу здесь, чувствуя, будто весь мой мир перевернулся с ног на голову.