Бог Боли знал, что какой бы сосуд она ни заняла, она получит доступ к этой силе. Точно так же, как Тени — лишь индикатор носителей божественных Уз, это не единственное, на что мы способны. Линия Дрейвен дала мне Узы Бога, но Дар моей матери — Безумие — дал мне Ужас, который вселяет страх во всех, кто слышит моё имя. Мать Норта передала ему Дар «Прикосновение смерти».

Теперь у богов есть доступ ко всему этому — растущий арсенал оружия. И если Бог Боли сможет захватить тело другого Одарённого Высшего уровня, она сможет убить душу внутри и взять сосуд под контроль. Она сможет постепенно собирать любые силы, какие пожелает, — и, возможно, начнёт с Олеандр, а затем перейдёт к нашей Группе Привязанных. Превращаясь в дракона с теневыми существами по первому зову, с Нейро‑способностью взламывать чей угодно разум и способностью наносить жуткие, кровавые смерти, разрывая тела на куски, — всё это в одном безумном носителе божественных Уз.

Я не могу представить ничего хуже.

Если мы позволим этому произойти, мы можем сразу попрощаться с человеческой расой, потому что Бог Боли будет поглощать, убивать и калечить снова и снова, пока ничего не останется. Это выходит за рамки желания дать нашим Узам Бога жизнь, к которой они стремились, или прожить жизнь в мире со своей Группой Привязанных. Как бы эгоистично я ни хотел всего этого, речь идёт о том, будет ли мир захвачен, откровенно говоря, корнем всего зла.

— То, чего они действительно хотят, — это возможность менять сосуды. Они хотят жить вечно, и им плевать, в ком они живут. Им нет дела до жизней, сна или чего‑либо ещё. Всё, что их волнует, — это сила…

— Но ни у кого из них нет Дара манипулировать душами внутри сосуда, — заканчивает за меня Атлас, хмурясь и потирая подбородок.

Он удивительно молчалив на протяжении всей миссии, держится особняком и верит Олеандр на слово, когда она говорит, что доверяет мне и хочет это сделать. Он не говорил со мной и не смотрел на меня. Он никак меня не расспрашивал и даже не затевал ссору, что определённо необычно.

У меня нет сомнений: если с ней что‑то случится, он будет первым, кто меня убьёт.

Неважно, придёт ли за мной Бог Боли — я уже буду трупом, если он приложит к этому руку. Это действительно станет проверкой, сможет ли Палач справиться с теневыми существами. Хотя, полагаю, если мы с Олеандр ошибаемся и с ней что‑то случится, я не стану сопротивляться.

Думаю, даже вина, которую я испытывал из‑за брата, не будет достаточно, чтобы удержать меня здесь, если с ней действительно что‑то произойдёт. Я всегда чувствовал обязанность оставаться здесь ради него, даже в самые тёмные дни после того, как он нашёл меня и убил мою мать за то, что она со мной сделала.

— Это чертовски глупо, — снова говорит Грифон, и его глаза вспыхивают белым, когда он позволяет своему Дару включиться.

Он сканирует местность, словно разрабатывает новые техники, чтобы успокоиться, а я решаю ничего не говорить — ни ему, ни остальным. Я не отрываю взгляда от Олеандр, и когда Бог Боли наконец наносит удар, обрушивая на неё всё, что может, пока я не понимаю, что её Узы вынуждена принять всё это, я расправляю плечи и готовлюсь.

Я бросаю взгляд на брата:

— Они идут.

Норт кивает, на его лице — хмурое выражение: он видит то же, что и я, — тело Олеандр обмякает и опускается на землю, а Бог Боли и Транспортёр снова подхватывают её и перемещаются в Пустошь прямо перед нами.

— Хочу, чтобы это закончилось, — говорит он, и я медленно киваю, поднимая руку: тени отделяются от моего тела и начинают расходиться веером.

Сотрудники Так‑команды, выстроившиеся за нами ровными рядами, сохраняют спокойствие, когда тени накрывают местность. Первоначальный состав уже видел всё это раньше, а новобранцев предупредили, чего ждать от сегодняшней ночи. В воздухе витает ощущение доверия, которого раньше никогда не было, — готовность, добытая тяжёлым трудом.

Сегодня ночью.

Всё закончится сегодня ночью — их смерть или наша.

Мы чувствуем момент, когда Бог Боли появляется в Пустоши и перемещает бессознательное тело Олеандр в непроницаемую зону, которую они специально создали, чтобы не пустить нас.

Стены Пустоши крепки — это самые мощные Щиты, с которыми мы сталкивались. Именно поэтому я знал, что они окажутся здесь. Сотни Одарённых были доставлены сюда, чтобы совместными усилиями сделать всю эту территорию непроходимой.

Когда разведчики обнаружили это место, мы сразу поняли: для Сопротивления это будет конец игры. Мы потратили много времени, пытаясь проникнуть внутрь, но раз за разом терпели неудачу.

Впрочем, это тоже было частью нашего плана.

Богосвязанная не осознаёт той силы, которую мы обрели благодаря нашим Узам, беспрецедентного роста наших способностей или того факта, что семья Дрейвен на протяжении сотен поколений впитывала силы богов. Вместо того чтобы их манипуляции с Группами Привязанных ослабили нас, они лишь сделали нас сильнее. Они лишь увеличили арсенал оружия, находящегося в нашем распоряжении, сделав его ещё более грозным.

Это дало нам путь внутрь.

— Нам нужно идти сейчас, — тихо говорит Норт, и я киваю, на мгновение оглядывая каждого из них, чтобы убедиться: они готовы так же, как и я.

Грифон отдаёт последнее распоряжение тактическому подразделению за нашими спинами, а затем каждый из них хватает меня за руку. Щит может защитить от нежелательных Транспортеров в Пустоши, но он не может противостоять тому, что уже находится внутри.

Транспортер только что впустил нас.

Мы стояли у стены Щита, не в силах продвинуться дальше. Мы не пытались спрятаться, и они тоже не предпринимали попыток вступить с нами в бой. Они настолько полагались на свои защитные механизмы, что даже не пытались мобилизоваться против нас. Они просто полностью нас игнорировали.

В один момент мы смотрим на эту стену Щита, а в следующий — уже шагаем сквозь тени. Я потратил много времени, оттачивая этот навык, шлифуя его, доводя до совершенства и следя за тем, чтобы процесс роста тени больше не был медленным.

Я позаботился о том, чтобы у них не осталось времени подготовиться к смерти, которая уже идёт к ним. В тот момент, когда мы появляемся, срабатывает тревога, но для них уже слишком поздно.

Мы здесь не ради чего‑либо ещё — только ради смерти.

***

Крукс захватывает тело Норта прежде, чем Бог Боли успевает осознать, что мы проникли сюда с помощью Теневого Сдвига.

Она настолько уверен в своей способности не пустить нас внутрь, что даже не подозревает: мы нашли лазейку в её плане — в этом Щите, который должен был отделить нас от наших Привязанных. Это сработало бы — и срабатывало уже сотню раз до этого.

Благодаря экспериментам по скрещиванию, которые проводило Сопротивление, и смешению крови моей матери, мой случайный Дар оказался тем, чего у Корвуса никогда не было.

Теневой Сдвиг.

Тот факт, что Азраэль отправился вместе с Олеандр, означал: они ничего не могут сделать, чтобы разлучить нас, ничего не могут предпринять, чтобы помешать мне оказаться здесь. Когда мы связали души и создали нерушимую связь, я знал: больше ничто не встанет между нами — и всё это благодаря Богу Боли.

Я позабочусь о том, чтобы она умерла ужасной смертью, сожалея об этом.

Она потратила много сил, чтобы вывести Олеандр из строя, — больше, чем следовало бы, — и теперь уязвима для атаки.

Свирепый рёв разрывает воздух: Гейб трансформируется, его тело хрустит и меняется, когда Дракконис берёт верх. Крукс движется к Олеандр, не замечая ничего вокруг, — он видит лишь её бессознательное тело. Его преданность ей так же слепа, как и преданность моего брата. Прорицатель берёт контроль над Грифоном и движется вместе с ним: он кладёт руку ей на горло и вливает в неё силу.

Корвус давит на мой разум, пытаясь захватить контроль, но я сопротивляюсь, позволяя потокам теней отделяться от моего тела и направляя их поглотить их Транспортера целиком. Я стремлюсь устранить любые потенциальные угрозы прежде, чем Бог Боли получит шанс выбраться отсюда.

Я наблюдаю, как её губы презрительно искривляются, — ненависть в них вызывает тошноту, — когда мои тени поворачивают головы в её сторону. Как ей вообще удалось сойти за простую женщину, не обладающую Даром, — для меня загадка, потому что всё, что я вижу в этих бездонных пустых глазах, — это убийственное безумие, которое не так‑то просто скрыть. Ухмылка растягивается на моих губах, когда я вижу, как до неё доходит осознание, как напряжение наполняет её тело, когда её сила омывает меня, но никак не может проникнуть в мой разум. Она в отчаянии и теперь понимает: она слишком рано использовал свой главный козырь.

Она знает, что мы не просто хотим её убить.

Совершить столь глупый, необдуманный поступок — значит просто отправить её обратно в цикл. А я не собираюсь тратить остаток жизни, ожидая возвращения этого зла. Если мы снова пройдём через цикл, если это будет повторяться снова и снова, я не стану рисковать тем, что она снова нападёт на Олеандр. Ни на эту её версию, ни на те, что придут после. Никогда больше.

Я смотрю, как она отползает от нас, выбрасывая силу, словно у неё ещё есть шанс пробиться к кому‑либо из нас, — но нет. Единственный раз, когда Грифон использовал свой Дар, чтобы вырубить Оли, он сказал нам: казалось, будто она вытянула силу прямо из него.

Уверен, сейчас Бог Боли ненавидит каждую секунду действия силы моей ядовитой девочки, каждую крупицу её совершенства.

Дракконис снова издаёт рёв — и на этот раз взмывает ввысь, оставляя нас позади: он чувствует что‑то там, чего никто из нас не видит. Мгновение спустя ночное небо озаряет вспышка огня: он уничтожает угрозу прежде, чем та успевает приблизиться к Олеандр. Я направляю своих теневых существ ещё дальше, отпускаю их — пусть начинают уничтожать Сопротивление.

Я вижу, как Атлас следит за траекторией полёта дракона в небе, разрываясь между тем, чтобы подойти к Олеандр, и тем, чтобы понять, что ждёт нас дальше. Палач ещё не взял верх — пока что решения принимает человек, и, бросив взгляд в сторону Оли, он ругается себе под нос.

Я оборачиваюсь и вижу пистолет в руках Бога Боли.

Атлас качает головой, направляя силу в барьер вокруг него, — но дело не в том, чтобы просто защитить нас от пули.

Он целится не в нас.

Одна из моих теней прыгает, хватая его за руку, другая обвивается вокруг тела, не давая покончить с собой. Она начинает ругаться и кричать, извиваясь и бесполезно сопротивляясь теням, — и я снова наслаждаюсь этим зрелищем. Я позволяю одному из тёмных отростков обвиться вокруг её рта, а затем резко ломаю ей руку — кость ломается одним движением.

Звук кажется музыкой для моих ушей.

Дракконис вновь издаёт рёв, и Атлас ругается себе под нос:

— Что, чёрт возьми, там происходит? — бормочет он, подходя к входу в палатку, слегка приподнимает полог — и тут же отшатывается.

— Нам предстоит разобраться не только с Богом Боли, — тихо говорит он. Прорицатель заканчивает исцелять Оли и встаёт позади Атласа, на секунду выглядывая наружу.

— Скажи, что ты вернул её, Крукс. Мы не можем оставаться здесь долго, — говорит Атлас, лишь слегка запинаясь на имени Уз Бога.

Ответа нет, но Крукс плавно поднимается — Оли в его руках кажется такой маленькой и хрупкой. Корвус бьётся о края моего сознания, требуя выпустить его, но я отчаянно удерживаю контроль. Мне нужно сначала увидеть, как она очнётся. Мне нужно знать, что это не было ошибкой.

Её глаза остаются закрытыми, но грудь мерно поднимается и опускается — дыхание ровное, словно она просто наслаждается крепким ночным сном.

Мой взгляд снова обращается к Богу Боли: в её взгляде, устремлённом на меня, сквозит отвращение и ненависть.

Мне всё равно, что думает этот носитель божественных Уз.

Прорицатель подходит туда, где Крукс теперь прижимает Оли к груди и нежно покачивает её — их кожа светится. Он позволяет ей подпитываться его силой, вливая её через прикосновение, чтобы наполнить её внутренний источник и вернуть к жизни.

Я готов взять верх в тот момент, когда ей это понадобится.

Крукс явно недоволен происходящим: кожа на его руках чернеет, пока он черпает из собственного источника силы. Он на грани потери контроля — и готов уничтожить всю Пустошь в порыве своей Одарённой ярости.

Сопротивление даже не представляет, что они выпустили на волю.

Я смотрю на Бога Боли, наблюдая, как безумие корчится под её кожей:

— Ты должна была понять, когда она вернула меня к жизни, что для тебя всё кончено.

Она рычит на меня — слишком взбешённая, чтобы играть в эти игры разума, — но всё равно продолжает пытаться:

— Ты говоришь так, будто она не возвращала тебя к жизни раньше. Всё то же самое, вечно увиваешься вокруг остальных, как жалкая сучка в течке. Ты мог бы быть куда большим.

Я пожимаю плечами, сохраняя вид полного спокойствия, хотя внутри у меня всё сжимается от тревоги из‑за бессознательного состояния Олеандр:

— Зачем мне хотеть быть чем‑то большим, если у меня нет её?

Она сплёвывает на землю между нами:

— Отвратительно.

— И всё же один из нас сегодня умрёт, а другой выйдет отсюда целым и невредимым — с полной Группой Привязанных и долгой жизнью впереди для всех нас. Расскажи мне ещё раз, какие мы слабые, — говорю я с насмешкой.

Бэссинджер бросает на меня усмешку через плечо — но она тут же сползает с его лица, словно он только что осознал, с кем разделил эту шутку.

Меня это особо не волнует. Меня волнуют детали — и то, как я могу использовать их здесь, чтобы по‑настоящему продлить страдания этой Богосвязанной.

Я хочу, чтобы она кричала.

— Сколько раз ты убивала своих Связанных? — спрашиваю я, поднимая нож со стола перед нами.

Этот стол слишком напоминает тот, на котором подвергали пыткам Олеандр, — отголоски её воспоминаний сейчас так же ясны в моём сознании, как и всегда. Её крики, кровь и ужас ждут меня в тот миг, когда я закрываю глаза.