— Мои родители на самом деле не были Привязанными, — бормочет он, уткнувшись в моё бедро, и мои пальцы на мгновение замирают, прежде чем я продолжаю.

— Они делали анализы крови?

Он качает головой:

— Отец отказался. Я попросил Сойера достать их и перепроверить. Он делает это только по моей просьбе, потому что база данных огромная. Потребуются годы, чтобы перепроверить всё, но было что‑то, что я не мог отпустить — то, что сказал бог… и Норт тоже. Поэтому я попросил его. Мама тоже просила не делать этого. Она сказала, что точно знает, что чувствует к отцу, и ей не нужен анализ крови, чтобы подтвердить, что они Привязанные. Полагаю, она ошибалась.

Я слегка хмурюсь, пока мой взгляд блуждает по большой карте всей страны, висящей над его столом. Маленькие флажки отмечают лагеря Сопротивления. Она очень похожа на ту, что мама Атласа прислала нам перед смертью, только здесь много старых лагерей и Пустошей, которые уже ликвидированы.

Я спрашивала его об этом, когда он впервые привёл меня сюда. Он одарил меня робкой улыбкой — настолько непривычной для его лица, что мне почти захотелось сфотографировать этот момент.

— Это доказательство того, что мы действительно что‑то делаем здесь. Доказательство, что мы меняем ситуацию. Что, хотя новые лагеря Сопротивления и Пустоши продолжают появляться, мы всё равно избавляемся от части из них. Может, это и не кажется чем‑то значительным, но для людей, запертых внутри, это огромно. Я должен напоминать себе, что каждая спасённая жизнь может быть просто цифрой в нашей отчётности, но для этого человека — это вся его жизнь. Помнить о мелочах в этой большой неразберихе — вот что помогает мне пережить ночь, когда всё становится слишком тяжёлым.

Мне не нравится, когда он так говорит. Это вызывает лёгкое покалывание страха в животе, но я понимаю, о чём он. Иногда я лежу ночью без сна, слушая их дыхание вокруг себя, и даже в безопасности их объятий не могу снова уснуть.

Я точно понимаю, о чём он говорит.

— Ты правда думаешь, что она не знает? Или просто убедила себя, что знает? Я не могу представить, как можно этого не чувствовать.

Грифон снова качает головой, потираясь лбом о мягкую кожу моего бедра и стонет от силы моих пальцев, массирующих его голову.

— Ты знаешь, каково это, потому что ощутила настоящую Связь между нами. Как иначе они загоняют всех в неправильные Группы Связанных? Если только они действительно не манипулируют сознанием людей… За исключением того, что никто из этих людей не знает, на что на самом деле похожа Группа Связанных. У них просто бабочки в животе от мысли, что кто‑то принадлежит им, и они думают, что этого достаточно. Они не чувствовали, каково это — посмотреть на кого‑то и ощутить, как весь твой мир смещается вокруг оси, так что этот человек становится его центром. Они не знают, каково это — смотреть вперёд и видеть, как твоё сердце живёт и дышит вне твоего тела. Они не понимают, что я почувствовал, когда увидел тебя.

У меня перехватывает горло, и я наклоняюсь, пока не обнимаю его, неуклюже укладываясь на его спину, которая лежит у меня на коленях. Мы — беспорядочная куча конечностей, но это идеально и именно то, что мне нужно в этот момент. И то, что нужно ему тоже.

— Ну, значит, ты не был продуктом Группы Связанных. Норт и Нокс тоже, как и Атлас. Полагаю, остаются только я и Гейб.

Мне никогда не приходило в голову, что я могу перепроверить кровь своих родителей, но, полагаю, способ есть. Нужна ли мне эта информация? Хочу ли я её знать? Изменит ли это то, как я думаю о них? Изменило ли это то, как Грифон думает о своих?

Я не уверена и не хочу сейчас ничего спрашивать у своих Привязанных — по крайней мере, не в этот момент.

Вместо этого я наслаждаюсь тем, как он наслаждается моими прикосновениями, удовольствием от того, что мы тихо находимся здесь вместе. Честно говоря, сейчас этого достаточно.

***

Мысль о том, что мои родители могли не быть Связанными, тяжело давит на меня. Лишь несколько дней спустя, когда я держу куски гипсокартона, чтобы Гейб мог их закрепить, я наконец нахожу способ поговорить с ним об этом — подобрать слова так, чтобы они не звучали разбито, опустошённо или просто неправильно.

— Ты когда‑нибудь задумывался, были ли твои родители Связанными или они тоже были частью схемы Сопротивления?

Мы одни в доме. Атлас только что уехал на одном из квадроциклов за новой порцией затирки и коробками гвоздей для нас, оставив поцелуй мне и хлопнув Гейба по плечу, прежде чем тот приступил к работе. Сейчас он расцветает, освоив основы строительства под наставничеством Гейба. В первый раз, когда Гейб назвал какую‑то его работу идеальной, я видела, как Атлас просиял от гордости.

Мне приходит в голову, что ему никогда раньше не приходилось по‑настоящему ни за что бороться.

Статус Бэссинджер на Восточном побережье делал всю его жизнь очень лёгкой. Я вспоминаю, как он впервые начал тренироваться с нами, со мной и Грифоном. Грифон тогда заявил, что его форма и техника оставляют желать лучшего — из‑за переоценённых тренеров, которым нужны были только деньги и престиж его родителей. Им было наплевать, действительно ли Атлас умеет себя защищать.

Я отчётливо помню, как выглядел Атлас в тот первый раз, когда Грифон назвал его форму идеальной. Атлас испытывает настоящую гордость, когда усердно трудится над чем‑то и делает это правильно — и строительство вместе с тем, кого я теперь вижу как его лучшего друга, не исключение.

Гейб закрепляет гипсокартон на месте и бросает мне ироничную усмешку:

— Я сделал всё возможное, чтобы ты никогда не встретилась с моей матерью, и я не хочу, чтобы это менялось. Мне не нужно, чтобы Сойер перепроверял анализы крови, чтобы знать: моя мама точно была Связанной с моим отцом. Ты не ломаешься так, как она, если между ними не было Связи. Её больше нет здесь.

Я случайно затронула травму моего Привязанного — ту, которую он всегда так тщательно скрывал от всех. Когда я морщусь, он тихо смеётся, наклоняется и быстро целует меня в губы, прежде чем перейти к следующему куску гипсокартона.

— Не переживай из‑за этого, Привязанная. Я больше не стыжусь этого. Скорее, это разочарование из‑за того, что она просто решила сдаться. Грифон уверял меня, что это не её выбор, что её разум полностью разрушен, но для меня это всё равно выглядит как выбор, как бы сильно я ни пытался увидеть это иначе. Встреча с тобой немного помогла, потому что я знаю, как тяжело я бы перенёс что‑либо, случившееся с тобой, — но она всё ещё моя мама, понимаешь? Это всё равно ощущается как отвержение.

Несмотря на эти чувства, он заботился о своей матери со всем возможным пониманием. Как бы он ни переживал внутри, он заботился о ней — и это многое говорит о характере моего Привязанного.

Я киваю и наклоняюсь, чтобы помочь ему поднять следующий лист, делая всё точно так, как он просит, — аккуратно и внимательно. Я знаю, что это единственная сфера в жизни Гейба, где он перфекционист, — единственная область, где он предъявляет очень высокие требования и к себе, и к окружающим. Я не хочу быть тем, кто испортит его работу.

— Думаешь, мы будем чувствовать себя иначе, когда у нас будут дети? — тихо спрашиваю я, переминаясь с ноги на ногу, а он выпрямляется, широко раскрыв глаза.

Я осознаю, что сказала, и мои щёки краснеют, пока я пытаюсь объясниться:

— В смысле, если это случится, наверное. Я просто… пытаюсь во всём разобраться и понять, как это связано со мной и моими родителями, потому что я думаю о том, чтобы перепроверить их кровь, и, чёрт, я действительно ляпнула лишнего…

Гейб прерывает меня:

— Это первый раз, когда ты вообще упоминаешь детей за всё время наших отношений, Привязанная. Я имею право на секунду удивиться. Я уже начал думать, что ты их вообще не хочешь, потому что всякий раз, когда кто‑то говорит о чём‑то, связанном с будущим, ты отключаешься и пытаешься придумать, чем заполнить свои дни. Это как будто намекает, что ты не планируешь здесь ещё одно поколение.

Мой румянец усиливается, и я пожимаю плечами:

— Это вполне логичная реакция на ситуацию, Гейб. Что мы будем делать со своими днями, если Грифону не придётся весь день тренировать людей? Если Нокс и Норт не будут заниматься тактическим планированием и исследованиями, а нам не придётся размещать людей, бегущих от конфликта… Что мы будем делать?

Гейб аккуратно откладывает инструменты, забирает у меня гипсокартон и тоже кладёт его к нашим ногам. Затем он берёт моё лицо в ладони и мягко наклоняется ко мне. Я уверена, что мы выглядим абсолютным беспорядком, покрытыми пылью и строительным мусором, но нам обоим всё равно. Моё дыхание перехватывает, когда он смотрит мне прямо в глаза.

— Думаю, мы проведём несколько лет, делая абсолютно ничего, кроме как проводя время друг с другом без каких‑либо обязательств. Потом, возможно, мы отправимся путешествовать, увидим мир и сделаем всё, что должны. А потом мне кажется, что нет ничего лучше, чем миллион детей.

У меня вырывается смешок:

— Не думаю, что смогу родить миллион детей, большое спасибо, Габриэль Ардерн!

Он целует меня — нежно и чисто, словно вливая в меня своё прекрасное солнечное счастье, и это согревает меня до глубины души.

— Думаю, ты будешь любить каждую секунду этого, Привязанная. Думаю, мы родим одного, и ты увидишь, как сильно вся Группа Привязанных будет любить этого ребёнка, как мы все будем его любить, воспитывать и лелеять — и ты захочешь ещё. Ещё я думаю, что Норт запрёт тебя в башне в тот момент, когда ты скажешь, что хочешь детей, — чтобы потребовать, чтобы ты сначала передала имя Дрейвен. Я уже представляю, как он и Нокс будут спорить из‑за этого, ведь технически любой из них может стать отцом ребёнка Дрейвена.

Кажется, я забываю, как дышать от одной мысли об этом, но потом, представляя каждого из них с ребёнком, я чувствую то же самое.

Это совершенно новая сторона нашей Группы Привязанных, о которой я никогда раньше не задумывалась, — то, что я никогда не предполагала, что у нас будет достаточно мира, чтобы всерьёз это обдумать. Я абсолютно не собираюсь приводить ребёнка в мир в его нынешнем состоянии. С божественными Узами, преследующими нас, и Сопротивлением, у которого на нас висит мишень, это несправедливо и неправильно. Но весь смысл того, что мы с этим боремся, — жить в мире. Жить, любить и делать всё, что только что описал Гейб, — всё, чего мы когда‑либо хотели друг с другом.

— Ребёнок Дрейвена, — шепчу я, и Гейб улыбается мне — чистый солнечный свет и счастье.

— Мне неважно, кто будет первым, Привязанная. Я знаю, что смогу убедить тебя завести со мной ещё одного.

Я снова качаю головой, поднимая гипсокартон и возвращая его на место, радуясь отвлечению, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце.

Мы молча работаем какое‑то время, прежде чем я ловлю себя на новом душевном кризисе:

— А что, если я захочу только одного? Что, если мысль о большем количестве пугает меня, и всё?

Гейб пожимает плечами:

— Тогда роди одного. Как я уже сказал, он всё равно будет Дрейвеном, мы все это знаем. Если честно, Привязанная, если ты тоже этого хочешь, то меня это устраивает. Я более чем счастлив играть в футбол с нашим ребёнком, независимо от того, какая у него будет фамилия или какого цвета волосы. Хотя, честно говоря, я думаю, что белые были бы довольно милыми.

Я снова краснею и бормочу себе под нос:

— Мои волосы изначально были чёрными, знаешь, такими же чёрными, как у Дрейвенов, так что есть неплохой шанс, что они будут чёрными, несмотря ни на что.

Гейб снова пожимает плечами, беря молоток:

— Меня это не волнует ни в ту, ни в другую сторону, и я уже знаю, что остальных это тоже не волнует… кроме, может быть, Норта. Повеселись, обсуждая это с ним когда‑нибудь.

Я надеюсь, что этот день наступит очень нескоро.

***

Если Атлас и замечает перемену в настроении между мной и Гейбом, когда возвращается с припасами, он не комментирует это. Вместо этого он просто присоединяется к добродушным поддёвкам и флирту, которые всегда возникают, когда мы втроём на стройплощадке.

Я оказалась в своего рода отношениях втроём с ними обоими. В таких, где я одинаково рада видеть их вместе — так же, как и по отдельности. Больше нет ожиданий, что я буду с кем‑то из них наедине, потому что им достаточно легко делить меня между собой. И единственное, что мешает нам воспользоваться преимуществами пустого здания, — то, что это школа для маленьких детей, а я отказываюсь вести себя неподобающе в таком месте.

Атлас упорно пытается меня переубедить:

— Я не смогу стоять перед всем сообществом на собрании, изображая из себя такую благочестивую и хорошую, если вы оба уложили меня в одном из классов их детей. Это просто неправильно!

Гейб грохочет от смеха, но Атлас лишь машет рукой перед собой, будто в этом нет ничего такого:

— Это ещё не их класс. Мы же не собираемся разбрасывать по полу мелки. Если ты так заморачиваешься, я уверен, что мы вдвоём сможем тебя поддержать. Тебе даже не придётся пачкать колени, Привязанная.

Гейб похотливо улыбается мне, хватает ладонью за ягодицу, сжимает и притягивает меня ближе к своей груди. От него пахнет чистым потом и пылью. На носу у него небольшое пятно, и это кажется мне до невозможности милым.

— Я с радостью запачкаю колени ради тебя, Привязанная, если ты этого хочешь.

Всё моё тело вспыхивает от его слов, соски твердеют под рубашкой, я стону, а обе руки сжимают его рубашку — я пытаюсь заставить своё тело оттолкнуть его:

— Не усложняй мне это ещё сильнее, чем уже есть. Я правда не смогу смотреть никому в глаза, если это случится здесь. Давай просто поедем домой и сделаем это в удобной кровати, или в душе… в коридоре… на кухонном столе…

— Да к чёрту, на пороге у входной двери, — перебивает Атлас, прижимаясь ко мне сзади и целуя в шею.

Я растекаюсь лужицей между ними. Я правда больше не могу это выдерживать.