И уж точно не ожидала, что оба их члена будут двигаться во мне одновременно.

Раньше всё было иначе: их Узы были активны, а моя требовала от них всего, чего жаждала. Сейчас — совсем не так. Сейчас они оба нуждаются во мне. Мы втроём находим наслаждение друг в друге, берём то, что хотим, — это замысловатый танец движения, страсти и поклонения.

Я никогда не хочу, чтобы это заканчивалось.

Ещё больше теней вливается в комнату, отделяясь от Норта и обвиваясь вокруг меня, лаская и поглаживая, пока я извиваюсь между ними. Когда я стону вокруг члена Нокса, за веками взрываются звёзды, и мне кажется, что я вот‑вот потеряю сознание, — мои руки начинают дрожать. Прежде чем я успеваю запаниковать, что упаду лицом вниз, тени обвивают мои конечности, снимая с них вес, — и вот я уже подвешена в воздухе, выставлена напоказ для удовольствия моих Привязанных, чтобы они могли брать и использовать меня так, как сочтут нужным.

Пальцы Норта впиваются в мои бёдра, когда он двигается: он тянет меня назад, навстречу своим толчкам, а затем толкает вперёд, на член Нокса с каждым движением. Тени вокруг него растут и трансформируются, обвиваются вокруг меня, пока тьма не поглощает нас, связывает воедино, наполняет всех нас и навеки клеймит.

Мы — Торговцы Смертью, все трое, и мы принадлежим тьме внутри.

Когда я кончаю снова — на этот раз не в силах пошевелиться из‑за окружающих меня теней, — из моего горла вырывается сдавленный крик вокруг члена Нокса. Ритмичные пульсации моей плоти вокруг члена Норта увлекают его за грань вместе со мной. Он изливается в меня, его бёдра ударяются о мои ягодицы, он издаёт рык, а моё тело отвечает на эту похвалу его экстаза.

Нокс наблюдает за тем, как я кончаю, впитывает всё это, и только когда Норт отстраняется, он двигается — его рука поднимается, чтобы погладить мою щёку. Это мягкое, нежное прикосновение, краткий миг между нами, прежде чем в его глазах снова вспыхивает жгучая страсть.

Его пальцы сжимают моё горло — слегка, ровно настолько, чтобы он мог почувствовать грубое скольжение своего члена, когда толкается бёдрами, заставляя меня принять его целиком. Его глаза темнеют ещё сильнее, когда он смотрит, как я принимаю его, жадно заглатываю, когда он кончает со стоном. Кто бы мог подумать, что тёмные пустоты могут стать такими бездонными источниками наслаждения? Это чудесное открытие, выжженное в моей душе, — то, что я запомню в этой жизни и в следующей.

Мне нужно ещё сто жизней с этими моими Привязанными.

***

Я вытягиваюсь под душем, позволяя горячей воде струиться по всем ноющим местам, которые ещё напоминают о себе. Каждый дюйм моего тела доволен и счастлив, пока я осознаю: сегодня мне придётся одеться и заняться делами в Убежища.

Я бы с радостью провела день в постели, но дел слишком много.

Вместо этого я буду делать всё возможное, чтобы помочь своим Привязанным строить жизнь здесь. На мгновение я почти забываю о божественных узах и Сопротивлении, о том, сколько людей охотится на нас и желает нам смерти. На миг я забываю, что я — кто‑то ещё, кроме Олеандр Фэллоуз, самой счастливой женщины на свете, у которой есть пять Привязанных мужчин, желающих только любить и поклоняться мне.

Теперь это всё, чем я хочу быть — версией себя, которая не может быть счастливее в своей жизни.

Нокс занят у раковины — чистит зубы, обернув полотенце вокруг талии. Сначала он был со мной в душе, заботливо и нежно отмывал нас обоих, но мне ещё нужно было промыть волосы, а его мысли уже унеслись к коробкам с информацией, ждущим его в офисе Норта. Я совсем не расстроена и не ревную. Я знаю, насколько важна для него его исследовательская работа — и насколько она важна для всех нас.

Узы бога, которого мы скрываем в камерах под Центром тактического обучения, дал нам несколько подсказок, где искать дальше. Нокс полон решимости выследить остальных, уничтожить их, прежде чем они станут для нас проблемой.

Норт ушёл в свою ванную, чтобы принять душ. Его глаза потемнели, когда он сказал мне, что я для него — слишком большое искушение, искушение остаться в постели на весь день и только наслаждаться друг другом. Как только эти слова слетают с его губ, это единственное, чего мне хочется. Когда‑нибудь, может быть.

«Где все?» — мысленно спрашивает Грифон, но в тот момент, когда он открывает мысленную связь, он и без слов знает ответ.

Мы всё равно отвечаем по очереди:

— Я в офисе Норта с дядей, просматриваем планы строительства. Атлас тоже здесь.

— Норт и Оли со мной, мы ещё не уходили, — отвечает Нокс.

— Почему? Что случилось? — посылает Норт.

— Всем нужно прийти в офис Норта. Оли нужно доставить на одном из квадроциклов, вы оба должны поехать с ней.

Насторожившись, я выключаю воду и хватаю полотенце, выхожу из душа и встречаюсь взглядом с Ноксом в зеркале. Моё сердце уже начинает биться чаще.

— Что случилось? Что произошло?

— Боги сделали следующий ход. Я уверен, что это ловушка, но мы должны быть готовы выдвигаться.

Нокс хватает рубашку и натягивает её через голову. Тени отделяются от его тела и медленно принимают формы Мефиса и Процела у его ног. Я тоже выпускаю Азраэля, быстро вытираюсь полотенцем.

— Что произошло? — снова спрашивает Норт. Я слышу его шаги в коридоре — он идёт к нам с Ноксом. Я ныряю в гардероб, чтобы переодеться в тактическое снаряжение.

— Генерал мёртв. Его заместитель привёз мою мать прямо перед тем, как истечь кровью. Мы впустили её и поместили в камеры. Я посылаю Кири к ней, но Сопротивление уничтожило целый город. Нам нужно мобилизоваться и отправиться на поиски выживших.

Моё сердце подпрыгивает к горлу, когда Норт заходит ко мне в гардероб. Он внимательно смотрит на меня. Я засовываю ноги в ботинки и выпрямляюсь, с трудом сглатывая ком в горле. Я хочу сказать Грифону миллион вещей, но все они кажутся неуместными.

— Сколько известно жертв? — вместо этого спрашивает Норт, предпочитая сосредоточиться на деле, а не на человеческих эмоциях.

— Примерно сто семьдесят. С моей матерью были двое детей, которых ей удалось найти и привезти с собой через Транспортера.

Сто семьдесят человек мертвы, потому что позволили Генералу уговорить их покинуть Убежище. Сто семьдесят человек, принесённых в жертву, потому что он не смог смириться с мыслью, что у его сына пустые глаза и что он — такой же «монстр», как Дрейвены, которых он так отчаянно ненавидел.

Все эти мужчины, женщины и дети погибли ни за что. Такая чудовищная потеря жизней.

— Мы уже в пути, — посылает Нокс. Он подходит ближе к Норту, они обмениваются взглядами, и я молча следую за ними к гаражу.

Мне всё равно нечего сказать.

Я открываю мысленную связь с Грифоном, но ничего не приходит в ответ — совсем ничего. Он опустошён и стал чистым листом, как когда‑то Нокс. Я отказываюсь давить на него сейчас. Я бы никогда не стала давить ни на кого из них в такой ситуации, но у нас есть работа. Нужно искать выживших — и, возможно, найти ещё одни Узы бога, с которой придётся разобраться.

У нас нет времени, чтобы помочь ему это пережить.

Норт ведёт квадроцикл, а я сижу, зажатая между ним и Ноксом, наполовину на коленях у каждого. Сначала Нокс притянул меня к себе, но Норт тоже перетянул меня к себе — оба хотят держать меня рядом и защитить, насколько это возможно. Тени бегут рядом с квадроциклом, пока мы едем по тихим улицам. То ли люди всё ещё слишком напуганы, чтобы свободно передвигаться, то ли Грифон отдал приказ оставаться дома — я не знаю, но хорошо, что не нужно ни перед кем объясняться или любезничать по дороге.

Когда мы подъезжаем к зданию, меня подташнивает, но я беру себя в руки, и мы вместе заходим в лифт.

Двери закрываются за нами, и Норт тихо говорит брату:

— Не будь мудаком в этой ситуации.

Я бросаю взгляд на Нокса — его губы кривятся, он пожимает плечами:

— Я не собираюсь извиняться за то, что не испытываю сожаления по поводу смерти этого козла.

— Я и не прошу. Я просто говорю, что Грифон не может не чувствовать что‑то по поводу смерти своего отца. Не будь скотом из‑за этого.

— Я никогда не был скотиной.

Это самая большая ложь, которую я когда‑либо слышала.

Но я не настолько храбра или глупа, чтобы указать ему на это. Норт не так сдержан — он фыркает себе под нос, останавливает квадроцикл рядом с офисами совета и помогает мне сойти. Август легко отделяется от его тела, будто Норт даже не думал выпускать его — но одного моего присутствия достаточно, чтобы он выпустил теневого стража для моей защиты.

Я снова выпускаю Азраэля из‑за уха — он ехал со мной — и наклоняюсь, чтобы быстро погладить обоих. Я бы с удовольствием уделила им больше внимания, но сейчас нельзя терять время. Мы вместе заходим в офис Норта и обнаруживаем там хаос и суматоху.

Десятки тактических оперативников уже одеты и готовы выдвигаться. Они стоят и тихо переговариваются друг с другом, а Грифон, Вивиан и Ансер склонились над одной из тактических досок, передвигают фишки и составляют план — мы подходим к ним.

Дверь раздевалки открывается — из неё выходят Гейб и Атлас в тактическом снаряжении, тихо переговариваясь между собой. На лицах у обоих — мрачное выражение. У Атласа решительный изгиб челюсти, в глазах светится понимание: он сам недавно прошёл через нечто похожее и чувствует витающую в воздухе смутную скорбь.

Он старается не смотреть на Грифона — как и Гейб: оба в этот момент уважают его личное пространство.

Я и сама не знаю, как вести себя в такой ситуации.

Мне было проще с Атласом — я точно понимала, что он чувствует.

Грифон — совсем другая история, клубок травм.

Он так и не порвал связи с отцом — по‑настоящему не порвал. Моё собственное участие в исходе из Убежища мешает мне понять, что я должна делать сейчас, как именно реагировать и относиться ко всем. Возможно, я не причина того, что в моём Привязанном есть божественные Узы или что они пробудилась, — но именно меня отец Грифона избрал мишенью для своей ненависти.

Именно из‑за меня Грифон решил не противостоять отцу в его планах покинуть Убежище.

Ещё часть меня уверена: божественные узы как‑то причастны ко всему этому. И в этом уж точно есть моя вина. Они так пристально наблюдали за Убежищем, выжидали, подбирали момент, чтобы выманить нас.

Вот где они нанесут удар.

Норт в последний раз сжимает мою руку, затем подходит к Грифону и остальным. На мгновение он хлопает Грифона по плечу, прежде чем включиться в планирование, — всего лишь краткий знак признания случившегося. И, похоже, моему Привязанному больше ничего и не нужно от него.

Я понимаю: он на позиции власти и, возможно, не ждёт от меня каких‑то слов или жестов. Но мне всё равно неловко никак не отреагировать на это.

«Прекрати паниковать, Олеандр», — мысленно посылает мне Нокс. Я бросаю на него взгляд.

Он проверяет, правильно ли закреплено оружие на форме. Проверяет, перепроверяет и проверяет в третий раз — так, как всегда делал Грифон, так, как он научил и меня.

«Сейчас не время. Грифон обучен работать в таких ситуациях. Мы и раньше теряли многих близких и были вынуждены продолжать действовать. Не списывай его со счетов так быстро».

Я хмурю брови:

«Я его не списываю. Просто считаю, что это несправедливо. После смерти моих родителей я неделю не могла заставить себя что‑либо делать, а никому из остальных такой возможности не дали. Никому из нас! Все просто должны были… продолжать работать. Я не хочу такого ни для кого из вас. Тебе пришлось идти на похороны дяди с мужественным лицом, чтобы остальные члены сообщества могли глазеть на это. От этого у меня зубы сводит».

Слезы подступают к глазам, мне хочется закричать, но я наклоняюсь, чтобы возиться с теневыми созданиями, и с трудом беру себя в руки.

Голос Грифона звучит в моём сознании:

«Об этом я подумаю позже, Привязанная, когда увижу сестру и спущусь к маме. Сейчас я думаю только о возможных выживших. Не волнуйся за меня. Сейчас я больше волнуюсь за тебя».

«Тебе стоит волноваться за меня, — мысленно отвечаю я. — Потому что, когда я туда доберусь, я вырву души из каждого живого существа в том месте, кто когда‑либо желал зла нашему сообществу или моим Привязанным. Я совершу такие деяния, что они потрясут всех до глубины души. Возможно, тебе стоит подготовить своих людей к этому — и это даже не мои Узы говорят».

Чья‑то рука медленно обхватывает моё предплечье и поднимает меня — я оказываюсь стоящей вплотную к Ноксу. Он мысленно передаёт: «Сожги всё дотла, Олеандр. Сожги, и покончим с этим».

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ.

Оли

Я думала, что ужасающий уровень разрушений в Пустоши — худшее, с чем мне когда‑либо придётся столкнуться. Думала, что посещение лагерей, превратившихся в поля крови и смерти, — самое леденящее и жуткое, что я увижу. Что противостояние Сайласу Дэвису, с безумной яростью в глазах, когда он смотрел на меня, словно я — всего лишь выход для его гнева и безумных замыслов, — самое смелое, на что я способна.

Когда мои ноги касаются земли, рука Грифона отпускает мою шею — тошнота отступает, — и я открываю глаза, чтобы оказаться в самом страшном из кругов ада.

Целые семьи лежат мёртвыми на земле: матери обнимают маленьких детей, отцы прикрывают своими телами столько родных, сколько могут, — все в грудах тел, все погибли.

Думаю, эта улица когда‑то была обычным пригородом, типовым районом — таким прекрасным местом, где дети могли расти и развиваться. Мы где‑то в глубине страны, куда никто не думает ехать, — там, где Генерал, должно быть, считал, что до них точно не доберётся Сопротивление со своими целями. Полагаю, он вложил в это какие‑то мысли, составил план, уверенный в своей правоте, и приехал сюда в надежде на лучшую жизнь для всех этих людей.

Я предполагаю всё это, потому что думать иначе — значит добавить ещё больше боли и скорби к этой ситуации, а она и так переполнена ими.