ГЛАВА 20

ДОРОТИ

— Жителей Восточного Края? Ты имеешь в виду людей?

— Да, — Ана вцепляется в ручку своей кружки. — Жители Края просто исчезали. Нам понадобилось время, чтобы всё понять. Мы всегда знали, что источник магии Дельфины — живые существа, но думали, что это ограничивается растениями. Но с годами её паранойя росла, как и жажда власти. Тогда мы и узнали, что она может использовать и людей.

Я позволяю всему этому улечься в голове. Я не верю в магию. Или, скорее, не верила, пока не проснулась на далёкой земле, укрытой тьмой, и собственными глазами не увидела, как мёртвое тело превращается в пыль, серебряные туфельки исчезают из воздуха и появляются снова в шкафчике с луком, а женщина буквально выходит из облака света.

— Если источник магии Дельфины — люди, может, поэтому Рука избили и привязали к шесту.

— Кого? — спрашивает Ана.

— Моего друга. Того, который у врача?

— О, точно. Полагаю, это возможно, но почему тогда она просто не убила его?

— Да, думаю, это весомый довод.

Я делаю ещё глоток эля, с радостью принимая тепло пряностей.

— Итак, какие силы у остальных ведьм? Или какие источники они используют?

Ана задумывается.

— Ну… начнём с Юга. Потому что её сила очень похожа на силу Дельфины. Её тоже дают живые существа. Запад получает силу от огня. Север — от металла.

— Ты не думаешь, что Ведьма Юга могла бы такое сделать?

— Глинда Добрая? О нет! Никогда! Она отказалась от убийств. Поэтому её сила и ослабла. К тому же её источник, хоть и живой, ограничен животным царством. Но опять же, она бы никогда. Никогда.

Ведьма Севера упоминала, что она тоже добрая, но этот ярлык, безусловно, значит больше, когда его использует кто-то другой, описывая тебя.

Глинда правда настолько добродетельна?

Серебряные туфельки вдруг становятся горячими у меня на ногах. Клео настояла, чтобы я их взяла, но теперь я сомневаюсь в этом решении. Украсть туфли с мёртвой женщины точно не помогло бы мне заслужить прозвище Дороти Добрая.

— Теперь, когда Ведьма Востока мертва, кто займёт её место?

Ана снова пожимает плечами и допивает остатки эля.

— Жителям Краёв не пристало тревожиться о делах ведьм.

— Думаешь… другие ведьмы… Они будут искать мести? Мне? За то, что я убила одну из них?

Ана смеётся.

— За убийство Дельфины? Точно нет. Её любили меньше всех. Никто из них не был ей верен. С тобой всё будет хорошо.

Я с облегчением вздыхаю. До этого момента я даже не подумала о такой возможности.

— Слава богу.

— Кстати о богах! — кричит кто-то. Это одна из членов совета, женщина с короткими чёрными волосами, собранными сзади в куцый хвостик. — Нужно выпить за них!

— О, хорошая мысль, Лу! — говорит Ана и шевелит пальцами, подзывая официанта за стойкой.

За тот час или около того, пока мы с Аной разговаривали и ели, часть посетителей таверны разошлась, и члены совета покинули свои столики в дальнем углу, собираясь вокруг нас и занимая место где получится.

Официант подходит с подносом, на котором стоят восемь стопок. В каждой — на несколько сантиметров тёмно-янтарной жидкости.

— Озрум, — объясняет Ана. — Реми, можно нам пустую стопку, чтобы я показала Дороти, как пить за богов?

Реми выходит из-за стойки с пустой стопкой и передаёт её Ане. Ана берёт её и ставит перед собой на стол.

— Начинаешь здесь, — говорит она. — В северной позиции, как на компасе. Говоришь: «Север» — и стучишь по стопке. Потом вниз и говоришь: «Юг». Затем продолжаешь двигаться по компасу, стуча по стопке на каждом направлении.

— То есть получается: Север, Юг, Восток, Запад, — добавляет Лу.

— А потом центр, — добавляет Ана. — И: «Оз, Оз, Оз!» Три стука. А потом пьёшь!

Мне не нужен ещё алкоголь, но кто я такая, чтобы отказываться от обычая Оз?

— Ладно, поняла, — говорю, когда официант протягивает мне мою стопку. — Довольно просто.

Остальные тоже получают по стопке.

— На счёт три, — инструктирует Ана. — Раз. Два. Три.

— Север. Юг. Восток. Запад. Оз! Оз! Оз! — кричим мы все, а потом опрокидываем напитки.

В озруме есть та же сладкая пряность, что и в эле, но никакой мягкости. Он обжигает горло на пути вниз, и, проглотив, я выныриваю с гримасой.

— О боже, — говорю я, и все смеются.

Мы все смеёмся.

Я тут же чувствую благодарность к Ане и остальному совету за то, что они приняли меня в своём городе, позволили присоединиться к их обычаям. Жаль только, что Рука здесь нет.

Когда мы успокаиваемся и официант собирает пустые стопки, я наклоняюсь к Ане:

— Ты знаешь, где я могу найти врача, который увёл моего друга? Рука?

— Он скоро будет, уверена. Доктор Феннел если чем и славится, так это тщательностью, — Ана встаёт и расправляет лацканы своего фиолетового костюма. — Хотя, полагаю, уже поздно. Если хочешь, я попрошу Реми проводить тебя в комнату, чтобы ты могла отдохнуть, пока ждёшь.

Я была бы не против умыться до возвращения Рука.

— Буду благодарна.

Ана шевелит пальцами в сторону Реми. Хозяин гостиницы извиняется перед группой, с которой разговаривает, и подходит.

— Можешь проводить Дороти в её комнату? — спрашивает Ана. — Убедись, что у неё есть всё необходимое. Она должна быть в идеальной форме к большому празднику завтра вечером!

— Ну, я не уверена, что останусь…

— Глупости! — Ана хлопает меня по спине. — Ты наша героиня. Конечно, ты останешься на праздник, устроенный в твою честь! Отдохни, и увидимся завтра.

Ана обнимает меня, а затем выводит совет из таверны.

Реми жестом приглашает меня следовать за собой.

— Я поселил вас в нашей лучшей комнате на третьем этаже, а вашего друга — в комнате рядом.

— Отлично. Спасибо, Реми.

Я подхватываю Тото на сгиб руки, затем другой беру свою корзинку для пикника.

Реми ведёт меня к большой лестнице по другую сторону стойки для официантов. Вокруг резных балясин и между ними вплетены гирлянды. Стена вдоль лестницы увешана масляными картинами в простых деревянных рамах. Всё искусство фантастическое. Звери — наполовину львы, наполовину птицы. Деревья с лицами. Девушка из лоскутов. Стеклянная кошка, кружащая вокруг себя радуги света.

Художник талантлив, прямо как тётя Эм. Эм пишет яркими цветами радуги. У этого художника краски более приглушённые. Больше землистых оттенков, больше драматизма.

— Кто это написал? — спрашиваю я, следуя за Реми вверх по лестнице.

— Мой отец.

— Он невероятный художник.

— Был, — поправляет Реми.

— О. Мне жаль вашей потери. Он погиб на войне?

Реми добирается до площадки второго этажа и продолжает подниматься.

— Мой отец был одним из тех, кого Дельфина использовала, чтобы восполнить свою силу.

— О. Мне так жаль. Это ужасно.

— Я благодарен за ваши слова, — отвечает Реми через плечо. — Я благодарен, что у меня всё ещё есть мать. Она здесь повар.

— Передайте ей мои комплименты. Еда была потрясающей.

— Ей будет приятно это услышать.

На третьем этаже Реми поворачивает направо в коридор, ведя нас к передней части гостиницы. Моя комната — дверь в самом конце. Реми останавливается перед ней.

— Я знаю, вы не хотите принимать заслугу за убийство ведьмы, но вы правда сделали нам одолжение, за которое мы никогда не сможем отплатить. Я лишь жалею, что не смог убить её сам.

До этого момента я слышала о Дельфине только отдельные истории. Она была ужасной, правда, но Реми — первый, с кем я говорила, кто напрямую потерял кого-то из-за неё.

От этого всё становится ещё реальнее. И мне чуть меньше стыдно за то, что я сделала.

Реми отпирает мою дверь и входит, включая настольную лампу.

Комната внезапно заливается мягким тёплым светом.

— Я тоже кого-то потеряла, — вдруг говорю я, язык всё ещё развязан алкоголем. — Не так, как вы. Я раньше надеялась, что они вернутся за мной.

У двери Реми оборачивается ко мне. От движения жемчужные серьги качаются прямо под завитком его тёмных волос.

— Вы всё ещё надеетесь?

Я опускаю Тото на пол. Он делает круг по комнате, обнюхивая половицы и мебель.

— Иногда, — признаюсь я. — Иногда — это всё, что у меня есть.

Реми кивает.

— Тогда надеюсь, однажды вы найдёте то, что ищете.

— Спасибо.

Реми выходит в коридор и закрывает за собой дверь, и я наконец остаюсь одна.

Реми дал мне комнату с ванной, и бо̀льшую часть следующего получаса я оттираю кожу тряпкой у раковины, полной горячей воды. Я всё ещё нахожу крошечные пятна крови. Такое чувство, будто я никогда не стану чистой.

Пока я вычищаю засохшую кровь из-под ногтей, в мыслях вижу её, Ведьму Востока, её дикость, её неумолимость.

«Думаю, я знаю, кто тебя послал», — сказала она.

То, как она поспешила с выводами и сделала обо мне свои предположения, заставляет мою кровь кипеть. Я этого не заслужила. Потому что никто меня не посылал. Это был торнадо. Несчастный случай. Я была его жертвой так же, как и она. Ну… может, она была жертвой чуть больше, учитывая, что мой дом упал на неё.

Я поднимаю взгляд на своё отражение в зеркале и замечаю ещё одну засохшую крупинку крови прямо под линией роста волос. Я тру её. Тру ещё сильнее, пока кожа не краснеет.

Думаю, здесь я в безопасности, но как мне знать наверняка?

Я нахожу в шкафчике щётку и аптекарский флакон. Флакон сделан из изумрудно-зелёного стекла, а на передней этикетке изображены два переплетённых цветка. Вытащив пробку, я вдыхаю и улавливаю запах роз, жасмина и чего-то мускусного.

Расплетаю косы, расчёсываю волосы, а затем приглаживаю маслом выбившиеся пряди.

Моё отражение теперь выглядит менее безумным. Чуть более человеческим. Меньше похожим на сон. Или кошмар.

В дверь стучат.

— Это я, Канзас.

Живот у меня закручивается.

Тото рычит.

— Это просто Рук, — выхожу в комнату и щёлкаю на него пальцами.

Я стараюсь не слишком думать о волне возбуждения, о трепете невидимых крыльев, пока открываю дверь.

Рук тоже привёл себя в порядок.

Раны на его лице отмыты от крови и грязи. На порезе на лбу несколько швов. Синяки остались, но клянусь, они уже выглядят так, будто начинают сходить.

Его чёрные волосы мокрее, чем были, когда я оставила его, они падают на лоб и завиваются вокруг ушей.

В нём тоже есть что-то дикое, что-то, чего я не могу уловить.

На нём другая одежда: чёрная рубашка из мягкого хлопка с тремя пуговицами под воротом. Она напоминает мне хенли¹⁴, которые Эдвард носит осенью, чтобы согреться.

— Ты выглядишь лучше, — говорю я ему.

— Ты тоже, — он улыбается мне сверху вниз и прислоняется плечом к дверному проёму. — Можно войти?

Тото фыркает у меня за спиной.

— Конечно, — говорю, игнорируя своего пса, потому что как он смеет портить мне веселье?

Я до сих пор немного навеселе от эля и озрума и, возможно, смелее, чем следовало бы.

Я отступаю, шире открывая дверь, и Рук входит небрежно, легко, будто заходит в комнату к женщине в любой обычный день.

Конечно, заходит. Вы только посмотрите на него. Пусть у него нет воспоминаний, но он наверняка уже смотрелся в зеркало? Женщины и мужчины, должно быть, падают в обморок при виде его. Я бы тоже упала в обморок, будь я из тех, кто падает. А я не из таких. Но могла бы быть. Ради него.

Не вздумай, блядь, падать в обморок, Дороти.

Рук обходит комнату.

— Воспоминания не вернулись? — спрашиваю я его. — Тот мужчина… врач. Он тебя знал?

— Боюсь, нет. Он принял меня за кого-то другого, — Рук смотрит на меня с хмурым выражением.

— Я надеялась, что кто-нибудь здесь тебя узнает, — сникаю я.

— Я тоже.

Он останавливается у окна, выходящего на улицу внизу. Вдалеке, над ближайшими крышами, я вижу статую волшебника, взмах его бронзовых волос в золотистых сумерках.

— Реми сказал, твоя комната рядом с моей?

— Да, — он прислоняется плечом к оконной раме.

— Это хорошо. Я рада, что ты рядом. То есть… я не это имела в виду.

— Ты пьяна, Канзас? — склоняет он голову.

— Что? Нет! Ну… слегка подшофе. Не пьяна, уверяю тебя.

— Уверен, — улыбается он.

— Эль здесь хороший.

— Постараюсь это запомнить.

— А ещё мы произносили тост за богов, с ромом.

— Тост за богов? — его тёмные брови сходятся над глазами.

— Ты никогда о нём не слышал? Это вот так: Восток, Запад, Оз… нет, подожди, не так. Оз, Оз, Оз!

Он смеётся, плечи ходят ходуном.

— Прости. Я не совсем точно помню.

— Жаль, что я это пропустил.

— Ещё бы! Было весело.

— Вижу.

— Нужно, типа, стучать по стакану… типа, бум, бум, бум.

Я показываю ему движения, и, пока делаю это, прядь волос падает мне на глаза. Рук тянется через разделяющее нас пространство и убирает волосы назад, заправляя их мне за ухо.

Не думая, на чистом адреналине, я привстаю на цыпочки и целую его.

Его губы под моими отвечают неохотно, и реальность обрушивается на меня.

Я резко отстраняюсь.

— Прости. Не знаю, почему это сделала. Может, я и правда пьяна. Это было ужасно с моей стороны. У тебя нет воспоминаний. У тебя был кошмарный день. Ты едва меня знаешь, и…

Он хватает меня за руку, его ладонь смыкается вокруг моего запястья. Его прикосновение, прохладное давление пальцев, мгновенно заставляет меня замолчать.

— Не извиняйся за смелость, Канзас, — его зелёные глаза отражают свет за окном. В них веселье. Не злость и не отвращение.

Я выдыхаю.

— Я восхищаюсь смелостью, — добавляет он. — Но независимо от этого, озрум может выставить дураками даже лучших из нас.

Он указывает на улицу внизу, где группа жителей Восточного Края, сцепившись руками, во весь голос поёт праздничную песню.

— Правда, — смеюсь я.

— Можно рассказать тебе секрет, Канзас?

— Конечно.

— Мне нравится, когда ты смеёшься.

Жар поднимается по горлу и вспыхивает на щеках.

Эта доброта ничем не отличается от любой доброты, которую дарил мне Эдвард.

Так почему ощущается иначе?

Почему кажется, будто пол исчез у меня из-под ног и я стала невесомой?

— Спасибо.

Рук наклоняется и оставляет целомудренный поцелуй на моей щеке. Каким-то образом он кажется интимнее того поцелуя, который подарила ему я.

— Спасибо, что спасла меня, Канзас.

— Это было пустяком… — начинаю я, но он перебивает.

— Я не знаю, как долго был привязан к тому шесту, но мог умереть там. Врач сказал, что я потерял много крови. По его теории, тот, кто сделал это, хотел, чтобы я умирал медленно.

— Правда? Это ужасно.

— Ты действительно спасла меня, — кивает он.

— Что ж… я рада, что оказалась рядом, — зевок подкрадывается ко мне, и я прикрываю его ладонью. — Я рада, что с тобой всё в порядке.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорит Рук. — День был долгим.

— Полагаю, ты прав. Похоже, завтра в Холлоу планируют праздник, и я почётная гостья.

— Мило с их стороны.

— Ты придёшь?

— Если ты этого хочешь.

— Думаю, хочу.

— Тогда приду, — он направляется к двери, задерживаясь на пороге. — Канзас… какая у тебя любимая еда на завтрак?

— Я Дороти.

— Я знаю, — уголок его рта приподнимается в ухмылке.

Почему мне хочется захихикать? Я снова как школьница.

— Я люблю яичницу с жидким желтком. Тосты. Джем. Особенно клубничный. И кофе. А что?

Он пожимает плечами и выходит в коридор. Мерцающие свечи в стеклянных бра отливают на нём теплом.

— Просто я не помню, что люблю сам, — теперь на его лице настоящая печаль.

— Мне жаль.

Я всё время говорю это рядом с ним.

— Ничего страшного. Твой завтрак будет моим, пока я снова не найду свой. Если ты не против.

— Конечно. С клубничным джемом не ошибёшься.

— Буду знать. Увидимся утром.

— Спокойной ночи.

Он закрывает за собой дверь, и я слышу, как его шаги удаляются по коридору.

Я беззвучно визжу от восторга.

Тото смотрит на меня снизу вверх. Если бы собаки могли хмуриться, сейчас он хмурился бы особенно сильно.

— Всё невинно, — говорю я ему.

Он фыркает.

— Он красивый! — шепчу я.

Он снова фыркает.

— Перестань меня осуждать.

Я готовлюсь ко сну, снимая столько одежды, сколько считаю уместным. Платье вешаю на крючок у двери, но сорочку оставляю.

Откидываю лоскутное одеяло и нахожу хрустящие белые простыни. Забираюсь в постель и вздыхаю. Учитывая, что сегодня я собиралась ночевать в лесу, мягкая кровать и прохладные простыни — настоящий рай.

Тото подходит к двери и лает на неё.

— Что такое?

Он лает снова.

Я знаю, что он предлагает. Мне стоит запереть дверь.

— Я только устроилась поудобнее, — ворчу я.

Ещё один тявк.

Я доверяю Руку. Я доверяю Реми.

Но ведьма пыталась меня убить, а Рука вырвали из его жизни и привязали к шесту.

Я решаю, что Тото прав.

Подхожу к двери и задвигаю замок.