ГЛАВА 19

ДОРОТИ

Реми, с его длинными ногами и хрупким телосложением, движется по городу легко и торопливо. Мне приходится почти бежать, чтобы не отстать. Совет Восточного Края следует позади, переговариваясь между собой.

Мы проходим мимо ещё нескольких витрин лавок со светящимися окнами и затейливыми выставками ремесленных товаров. Над крылечками висят цветные вывески с написанными на них названиями. «ВЕДЬМИНА ТАВЕРНА», «РАЗВАЛЮХИ» и «ОДИНОКИЕ ПЛАЩИ».

В Канзасе нет ничего подобного. Это место похоже на страницу из сборника сказок.

Дорога изгибается вправо, словно брюхо змеи, и на короткое мгновение я теряю Реми из виду.

Когда я огибаю поворот, улица раскрывается клином парка, в центре которого возвышается огромная бронзовая статуя. Она выше трёхэтажных зданий, окружающих нас.

Это статуя мужчины в длинном пальто, выкрашенном в сине-зелёный оттенок. Пальто разлетается от его бёдер, словно пойманное вечным ветром. Волосы у него тоже слегка растрёпаны. Левая рука отведена назад, и в ней он держит палочку, не слишком отличающуюся от палочки Ведьмы Востока.

Всё в языке его тела говорит: сражайся.

Совет останавливается у меня за спиной. Тото извивается у меня на руках, рыча на статую.

— Кто это? — спрашиваю я.

— Это Великий и Могущественный Волшебник Оз, — говорит Ана.

Она произносит это с той же интонацией, с какой говорят о мифе или боге. Я не знаю, что такое провост, но предполагаю, что должность важная, наделённая властью. Но Ана ведёт себя так, будто волшебник стоит настолько высоко в иерархии, что она едва способна вообразить эту вершину.

Она вытягивает шею и мечтательно улыбается статуе. При этом каскад крупных густых локонов соскальзывает с её плеч до середины спины. Она закрывает глаза и вдыхает носом.

Не зная обычаев этой земли, я тоже закрываю глаза и вдыхаю.

Есть запахи, которых и ожидаешь в городе такого размера: жареное мясо, выпечка, но под ними скрывается что-то менее определимое, что-то сладкое и пряное, как корица, гвоздика и кардамон.

— Что это? — спрашиваю я и открываю глаза. — Этот запах?

Я ожидаю, что Ана назовёт мне какое-нибудь местное фирменное лакомство, но она этого не делает. Вместо этого она выпрямляется и поворачивается ко мне. Её медово-карие глаза светлеют, отражая золотой свет фонарных столбов.

— Это магия.

Это она тоже произносит с благоговением.

Тото извивается у меня на руках, но я не собираюсь его отпускать. Только не в этом оживлённом городе. Я чешу его под подбородком, пытаясь отвлечь.

— Магия здесь настоящая, да?

Я хотела попросить уточнить, просто чтобы окончательно убедиться, что Ана говорит именно то, что, как мне кажется, она говорит, хотя она буквально произнесла слово «магия».

Вместо этого мои слова выходят чуть с придыханием, дрожа от возможности.

— Да, — она кивает, и изумрудные серьги-капли, свисающие с её ушей, качаются от движения.

Я вздрагиваю и снова смотрю на статую волшебника.

— Мне сказали, что я должна пойти к нему. Сказали, он сможет помочь мне найти дорогу домой.

— О? Вы его знаете?

— Нет. А вы разве нет?

Остальные члены совета украдкой переглядываются.

Ана говорит:

— Я не знаю его лично, но встречала. Вроде как.

— Что это значит? Вы вроде как встречали его?

На другой стороне парка несколько человек зажигают свечи у алтаря, установленного за статуей волшебника. Мерцающее пламя отбрасывает резкие тени на их лица. Когда огни загораются, они закрывают глаза, губы движутся в безмолвной молитве.

— Ну… — начинает Ана. — Каждый Кардинальный Совет получает аудиенцию у волшебника в Изумрудном городе раз в год, накануне Дня Памяти, но волшебник настолько могущественен, что смотреть прямо на него невозможно.

— Что, правда? Это странно. Разве нет?

Все они нервно смеются, переглядываясь.

— Нет, — наконец говорит Ана, теперь уже серьёзно. — Если посмотреть прямо на него, у тебя зазвенит в голове.

Совет, все семеро, энергично кивают.

— Или глаза начнут жечь, — добавляет одна женщина.

— У меня закружилась голова, — говорит другая. — Я едва не потеряла сознание.

Я снова поднимаю взгляд на статую. Силуэт волшебника выделяется на фоне потемневшего неба. И хотя он отлит в бронзе почти двенадцати метров высотой, черты его лица мягкие, почти размытые, словно тот, кто создавал статую, тоже понятия не имел, как на самом деле выглядит волшебник.

— Сколько ему лет?

Ана делает шаг вперёд, и мы оказываемся почти плечом к плечу.

— Трудно сказать. Как и Кардинальные Ведьмы, он не стареет.

Это объясняет, почему Лакоста выглядела так, будто ей едва исполнилось двадцать.

Если не считать черт лица, статуя волшебника выполнена с огромным количеством деталей. На его руке проступают сухожилия, создавая ощущение напряжения и движения. Тонкие линии пересекают согнутые костяшки, а ногти искусно вырезаны, словно их аккуратно подстригли и привели в порядок.

Глядя на него, на этого всемогущего мужчину, я чувствую, как в груди поднимается волна возбуждения.

Я знаю, что у меня одна цель: встретиться с волшебником и попросить его помочь мне найти дорогу домой. Но нельзя отрицать трепет, который пробирается вверх по позвоночнику при мысли о том, что я окажусь в одной комнате с кем-то, у кого столько власти, столько присутствия.

Я никогда не встречала такого мужчину, как он.

Реми прочищает горло:

— Простите. Я не хотела заставлять вас ждать, — говорю я им, оставляя статую позади.

— Впечатляющее изваяние, — говорит Реми. — Не могу винить вас за то, что вы остановились им полюбоваться.

— Вы когда-нибудь встречали волшебника?

Мы поворачиваем налево на следующем перекрёстке, где несколько детей гонятся за мячом, который, кажется, катится вверх по склону сам по себе.

— Нет, — говорит мне Реми. — И судя по всему, что я о нём слышал, не уверен, что хотел бы.

— Что вы имеете в виду? Он жесток, как Ведьма Востока?

Мы идём по дороге, которая спускается к следующему перекрёстку.

— Ничего подобного. Ничего настолько явного. Думаю, он просто… забирает слишком много воздуха в комнате. Если это имеет смысл. Считается, что он человек народа, и всё же он никому не позволяет на себя смотреть.

— О. Ну, думаю, в этом есть смысл. Но не все любят внимание. Некоторым оно предназначено судьбой, даже если они его не хотят.

Реми останавливается у ниши, где двойной арочный дверной проём выкрашен золотом.

— Верно. Но волшебник не из таких.

— Откуда вы знаете?

— Просто предчувствие, — он тянется к золотой дверной ручке.

— Справедливо.

Реми тянет дверь наружу, и в ночь просачивается отчётливый гомон таверны.

— О, это ваша гостиница?

— Да. Добро пожаловать в «Красный Странник».

Я отступаю от ниши обратно на оживлённую улицу, чтобы получше её рассмотреть.

Гостиница огибает угол улицы, а сам вход находится прямо на углу, приглашая внутрь людей с перекрёстка, на котором та стоит.

Двойные входные двери обрамлены двумя большими окнами, за которыми играют свет и тени. Вся отделка вокруг окон здесь, а также на втором и третьем этажах, выкрашена в тот же золотой цвет, что и двери.

Остальная часть здания, построенного из кирпича, выкрашена в красный.

Глимминг-Холлоу, похоже, любит цвет, но никто из остальных владельцев не решился на что-то столь смелое, как ярко-красный и золотой.

Это заставляет меня ценить Реми ещё больше, хотя мы только что познакомились.

— Моя тётя художница, — говорю я Реми. — Ей бы понравилась ваша гостиница.

— Спасибо. Мне пришлось сражаться с советом, чтобы получить разрешение на цвет.

Совет, о котором идёт речь, с Аной во главе, собрался за нашими спинами.

— Я ценю цвет не меньше любого другого, — говорит Ана, — но существуют правила. Помимо натурального камня и дерева, строительные нормы Холлоу одобряют изумрудно-зелёный и баклажановый. Не маково-красный.

Немного освежает мысль, что даже здесь, на этой странной земле, люди всё ещё спорят о строительных нормах. Генри однажды хотел построить второй амбар, чтобы увеличить возможности обработки урожая, но округ ему отказал, потому что существовал лимит на дополнительные постройки.

Именно такие бытовые задачи и заставляют меня сомневаться в жизни, посвящённой дому.

У меня никогда не будет ни сил, ни желания спорить с советом или окружной комиссией о цвете наружной краски или количестве дополнительных построек, которые мне разрешены.

Я хочу делать… больше.

Не то чтобы я винила Реми или Генри за то, что они борются за желаемое, какой бы большой или маленькой ни была цель.

— Что ж, выглядит красиво, — говорю я Реми и Ане. — Я рада, что это одобрили.

— Видите? — говорит Реми Ане. — Нужно открыть доступ ко всей радуге. Изумрудно-зелёный — его цвет. Не наш.

— Чей? — спрашиваю я.

— Волшебника, — отвечает Ана и проходит мимо меня в гостиницу. — Мне, между прочим, нравится изумрудно-зелёный.

— Правда? — бросает вызов Реми.

— Да. Нравится!

— Я не хотела ворошить осиное гнездо, — говорю я.

— Изумрудно-зелёный — хороший цвет, — говорит мне Ана через плечо. — Вы ведь согласны?

Я смотрю вниз по улице, обратно в сторону статуи волшебника, пока остальные члены совета проходят в гостиницу. Эм однажды сказала мне, что зелёный — цвет гармонии и удачи. И каждую весну я жду первого зелёного ростка как знака, что тёплые месяцы уже на пути. Наверняка зелёный должен предвещать что-то хорошее о волшебнике?

— Я правда люблю зелёный, — наконец говорю я, из-за чего Ана хлопает в ладони, а Реми хмурится.

— Конечно, любите! — говорит Ана, а затем заходит внутрь.

Цветовая гамма снаружи продолжается и внутри заведения Реми. Внутренние стены выкрашены в тот же оттенок красного, а деревянный пол — в золотой, из-за чего почти создаётся то же ощущение, что и от Дороги из Жёлтого Кирпича.

Картины и фотографии в позолоченных рамах развешаны по всей комнате, занимая каждый свободный сантиметр стены. Есть портреты людей, собирающих кукурузу, снимки людей, танцующих на улицах Холлоу, и фотографии людей в старинной кухне, месящих тесто.

У последней я замираю, чувствуя укол тоски и резкое напоминание о доме.

Реми ведёт нас с Аной к столику у большого камина, где несколько почерневших поленьев покрыты паутиной тлеющих углей, а огонь уже догорает. Полагаю, когда в гостиницу и таверну набилось столько людей, огонь больше не нужен. Тепла тел достаточно, чтобы пространство с оштукатуренными стенами и деревянными балками казалось уютным.

Остальной совет расходится веером, занимая два оставшихся столика в дальнем углу.

Гул разговоров заполняет главный зал, но я замечаю, как звук стихает, когда люди начинают понимать, что я здесь, и смотрят на меня, пока я пробираюсь между столами следом за Аной. От такого внимания кожа ползёт мурашками, но я глубоко дышу, пытаясь напомнить себе, что это пройдёт. Рано или поздно они найдут что-нибудь куда интереснее, на чём можно сосредоточиться.

«Красный Странник» не только предлагает кровати на ночь, но и держит полноценную таверну на первом этаже, а сегодня здесь есть рагу, свежевыпеченные булочки и эль.

Не думаю, что люблю эль, но Ана говорит, что это лучший эль во всём Холлоу и он отлично сочетается с рагу.

Я говорю им, что у меня нет денег, чтобы заплатить, но Реми отмахивается и говорит, что всё за счёт заведения, даже кровати.

— Это очень любезно с вашей стороны, — начинаю я, — но я не уверена, что это честно по отношению к Реми. Я бы хотела как-нибудь заплатить, если…

— Глупости! — перебивает Ана. — Вы спасли нас всех от Ведьмы Востока, которая до сих пор, между прочим, считалась неубиваемой. Думаю, вы не понимаете всей значимости того, что для нас сделали.

Она тянется ко мне и сжимает мою руку.

— Мы должны вам как минимум ещё миллион обедов.

Я смотрю на реакцию Реми, потому что это его еда и его кровать.

— Для меня это будет удовольствием. Правда.

— Если вы уверены?

— Уверен.

— Тогда спасибо. Правда.

Реми кивает и направляется на кухню, чтобы передать наш заказ. И как только мы остаёмся одни, Ана пододвигает стул ближе и наклоняется, сосредоточив всё внимание на мне.

— Значит, — говорит она, — мне сказали, вы прибыли в Оз на циклоне и доме, который упал с неба?

Она задаёт вопрос буднично, словно путешествие на доме ничем не отличается от автобуса или экипажа.

— Меня принесла буря, да. А теперь я пытаюсь вернуться домой, в Канзас.

Официант приносит две глазурованные¹¹ кружки эля. Кружки красные, как само здание.

Ана делает большой глоток. Я сперва нюхаю свою. Есть хмельной запах, которого я ожидала, но под ним я улавливаю тыкву, тёплые пряности, ваниль и мёд.

— Он называется «Тыквоголовый», — говорит Ана, промакивая рот салфеткой. — Давайте. Попробуйте.

Рядом со мной, на собственном стуле, Тото смотрит на меня из-под взъерошенной чёлки. Мы с Эдвардом однажды напились чистой водкой в амбаре Гилбертов. Нам едва исполнилось шестнадцать, а родители Эдварда уехали в город продавать последний урожай. Эдвард нашёл бутылку водки, забытую в погребе.

Первые несколько глотков были невыносимыми. Но потом алкоголь начал согревать живот, и вкус уже не казался таким резким. Тото лаял на нас с Эдвардом, когда мы решили станцевать ту-степ¹² под звёздами, словно его раздражало моё отсутствие здравого смысла.

На следующее утро я всё-таки страдала от похмелья и быстро усвоила: если я не хочу себя ненавидеть, в моих интересах не торопиться.

Я делаю глоток этого знаменитого эля из Глимминг-Холлоу, полностью ожидая, что он мне не понравится. Я не большая любительница пива. Если есть выбор, предпочитаю виски сауэр¹³. Но от первого же глотка мои глаза округляются.

— Ладно. Вау!

— Да! — говорит Ана. — Вкусно, правда?

— Очень вкусно.

Тото шумно выдыхает, потом поворачивается кругом на стуле и устраивается, повернувшись ко мне спиной.

О, он меня точно осуждает.

Наш официант приносит еду. От тёмного рагу поднимается пар, а булочки блестят сахарной глазурью.

Живот у меня урчит. Я не знаю, который час и как долго я уже в Оз, но желудок ясно даёт понять, что прошло слишком много времени.

Я отрываю кусок хлеба, макаю его в рагу, и в тот миг, когда кусаю, по мне разливается спокойствие. Еда, возможно, универсальное утешение. Нет ничего лучше тёплой еды в незнакомом месте.

— О боже, как вкусно.

Картофель приготовлен до идеальной мягкости, а жареное мясо тает во рту. Но самый сложный вкус у бульона. Солёный, сладкий и насыщенный.

Впервые с тех пор, как я очнулась в Оз, я думаю: всё будет хорошо.

Каким-то образом я успеваю осушить две полные кружки эля к тому моменту, когда добираюсь до дна миски с рагу. Несмотря на то что я набила живот едой, алкоголь быстро ударяет в голову, и по щекам разливается тепло.

На задворках сознания я понимаю, что на самом деле вовсе не пила медленно. Но тревога теперь где-то очень далеко.

Тото хмуро смотрит на меня, но я его уже игнорирую, потому что наконец-то чувствую себя здесь хорошо.

— Ты ей сказала? — кричит один из членов совета из дальнего угла.

Ана говорит:

— Ш-ш-ш! Ещё нет. Я хотела, чтобы девушка сначала поела!

— Сказали мне что?

Её рот складывается в возбуждённое «о», и она пододвигает стул ближе, сокращая расстояние между нами.

— Совет планирует завтра вечером устроить праздник в честь нашего освобождения в Восточном Поместье. Так называется особняк провоста. Мой дом, — добавляет она с подмигиванием. — В общем, вы будете почётной гостьей, и с вами будут обращаться соответствующе, и…

— Почему вы все так радуетесь, что ведьма мертва?

Эль развязывает мне язык, но сейчас мне всё равно. У меня есть ответ, который дали мне жители Краёв, но мне любопытно услышать больше от тех, кто здесь у власти.

— Это долгая история, — отвечает Ана.

— У меня есть время.

Ана жестом подзывает официанта за ещё одной порцией эля. Наши кружки снова наполняют.

— Кардинальные Ведьмы вначале были добрыми, — Ана обхватывает ладонью кружку с элем и замолкает, делая вдох. — После того как Кардинальные Боги покинули нас, а край Оз превратился в пустыню, мы все отчаянно пытались понять почему.

— Подожди. Когда ты говоришь «боги», ты имеешь в виду… мифологические фигуры, которым вы поклонялись? Как в церкви? Или…

— Я не знаю, что такое церковь, но боги были настоящими. Они благословляли нас, наши урожаи и наши земли. Они посещали наши города и деревни, даруя свою любовь. Но однажды они просто исчезли.

Тёплая, туманная лёгкость от эля помогает мне временно отложить неверие. Если Ана говорит, что боги существуют, значит, я ей верю.

— Никто не знает, почему боги ушли?

Она пожимает плечами и делает ещё один глоток.

— Ведьмы сказали, что это наказание королевской семье. Что те пытались украсть силу у богов, и боги наказали их, но последствия расхлёбывали мы все. Когда ведьмы и королевские сошлись в схватке, это положило начало Великой и Ужасной Войне. А столкновение разных видов магии породило Великие и Ужасные Проклятия.

Жители Краёв упоминали, что небо тёмное независимо от времени суток, и всё из-за проклятия.

— Ты сказала «проклятия», во множественном числе? — спрашиваю я.

— Да. Их сотни. Может, тысячи. Трудно сказать.

У меня отвисает рот.

— Какие ещё есть проклятия?

— От невезения до забвения. На Юге есть целая деревня, где все превратились в керамику.

Ладно, неверие снова поднимается. Мне всё труднее держать рот закрытым. Теперь я просто таращусь в потрясении.

— Даже Ведьма Запада страдает от Великих и Ужасных Проклятий. От двух, если точно, но нам известно только одно.

— И это…

— Она боится темноты.

— Ну, я тоже.

— Правда же? — говорит Ана и посмеивается в кружку с элем, прежде чем сделать глоток.

— Откуда вы знаете, что есть второе?

Ана задумывается.

— Знаешь, я не уверена. Это просто то, что все мы знаем.

— Но вы не знаете, что именно это за проклятие?

— Именно.

— А королевская семья? — спрашиваю я. — Где они сейчас?

— Все мертвы.

Я не знаю, должна ли печалиться об этой семье или они и правда были ужасными людьми и, возможно, получили по заслугам.

— Теперь отдельными территориями вокруг Изумрудного города правят Кардинальные Ведьмы, а сам Изумрудный город принадлежит Волшебнику Оз.

— И какое место во всём этом занимает волшебник?

— О, волшебник самый могущественный из всех, — когда Ана говорит о нём, её глаза становятся большими. — Он настоящий герой Великой и Ужасной Войны. Именно он наконец победил королевских.

У меня голова идёт кругом. Возможно, ещё и из-за эля. Тото поднимает голову и бросает на меня такой взгляд, будто умеет читать мысли и согласен с этой теорией.

Не твоё дело, говорю я ему глазами, а он шумно выдыхает, и от этого его усы трепещут.

— Значит… верни меня к Ведьме Востока. Почему вы празднуете её смерть?

Ана кивает.

— Как я уже сказала, вначале она была доброй, а где-то по пути стала злой. Видишь ли, в отличие от волшебника, ведьмы должны черпать силу из чего-то, чтобы пользоваться магией, и Восток, она была…

Ана замолкает, глаза стекленеют и устремляются куда-то вдаль.

— Она была что?

— Она приносила жителей Восточного Края в жертву ради силы.